Медоед 8 (СИ)

— Почему так? — спросил я, потому что меня терзало искреннее любопытство.
— Ну, человек утрачивает социальные функции или бежит от общества, и его мозг компенсирует это, затрачивая освободившиеся ресурсы на построение своих миров. Не задумывались, почему у нас так ценятся картины душевнобольных, а в современной литературе так много суицидников, нарциссов и психопатов? Когда одна социальная роль утрачена, существует шанс продвинуться в другой. Творчество, религия, война — всё это способы заполнить пустоту. Вопрос только в цене, которую платишь в душе.
  
— Вы философ, Сергей Владимирович, — сказал я.
— Нет, — усмехнулся он. — Я психиатр. Просто наблюдаю за людьми почти сорок лет.
Мы прошли мимо поста санитара — здоровенного парня с бритой головой и татуировкой на шее, напоминавшей паутину. И он встал и пошёл за нами, взяв ключи.
— А вот и комната с нашим «афганцем», — произнёс Сергей Владимирович, останавливаясь у тяжёлой двери с номером «17» и маленьким зарешеченным глазком. — Открывайте, Михаил.
И санитар отворил дверь и коротко кивнул, отойдя в сторону, пропуская нас.
— Проходите, — сказал Сергей Владимирович, жестом приглашая меня внутрь. — Только не делайте резких движений. Он не агрессивен, но мало ли.
И мы вместе с главврачом зашли в комнату.
Палата оказалась вытянутой и узкой, сюда помещалась кушетка, которая была правее у стены, тумбочка и стул. Светлые стены и окно с решётками, выходящими во двор первого этажа.
А на тумбочке из ДСП располагался пластмассовый стакан с пластиковой бутылкой воды без пробки. А у стены ближе к окну — унитаз без бачка и раковина с краном.
Ох как мне это всё напомнило камеру ещё в Златоводске, ну хоть туалет есть и раковина, что само по себе говорит о том, что статус у больного достойный.
А на кушетке сидел парень. Ему нельзя было дать восемнадцать. Худой, с впалыми щеками. Русые волосы торчали ёршиком, как у Незнайки. На остром подбородке виднелась рыжеватая растительность. Взгляд у парня был дикий, нижнее веко чуть закрывало радужку серых глаз.
На нём была больничная пижама чуть больше его размера и висевшая мешком. А на ногах ютились шлёпанцы на босую ногу. Он сидел, поджав ноги под себя, и когда мы вошли, медленно приподнялся, словно у него каждое движение давалось через силу, присел, упираясь руками в кушетку по бокам от себя.
Нас он встретил молчанием. Глаза перебегали с меня на главврача, потом обратно.
— Здравствуйте, как вы сегодня себя чувствуете? — спросил Сергей Владимирович тем же радушным голосом, с каким говорил со мной.
— Лучше, чем вчера, — произнёс он. — Мне каждый день лучше и лучше.
— Доктор, оставите нас? — попросил я.
— Конечно, если что, позовите Мишу, любой выкрик, даже громкий шум, — произнёс он и удалился.
— Вы кто? — как только ушёл доктор, спросил у меня человек.
— А какой сейчас год? — вопросом на вопрос ответил я и, видя, что человек замялся, конкретизировал: — Какой год вы помните последним?
— 2003, — произнёс он.
— В 2003 сколько вам было? — спросил я.
— 39, — ответил он.
— А какого вы года рождения? — уточнил я.
— 1964-го, 6-го июля, — произнёс он. — Вы не врач, да?
— Почему вы так думаете? — спросил я.
— Я вижу ваш взгляд и шрамы. Я такой взгляд уже видел, в Афгане и в Чечне.
— Сколько стоило позвонить по таксофону в 1974-м году? — спросил я.
— 2 копейки, — произнёс он. — Вы не представились.
— Зовут меня Медоед, это радиопозывной. Работаю я на правительство, мы обрабатываем проект, который помогает таким, как вы, адаптироваться у нас.
— У вас — это где?
— В России 2025-го года, — произнёс я.
— Бред, с-сука, — выдохнул прапорщик.
— Смотри, — я достал телефон и включил камеру фронтального вида и показал ему, словно зеркало: — сколько этому пацану лет?
— Я не знаю, двадцать? — бросил он смотря на своё отражение.
— А тебе? — уточнил я.
— 39, я же сказал. Когда меня отсюда выпустят?
— Смотри, Дмитрий Николаевич, выбор тут такой. Если тебя выпустят, то ты один фиг попадёшь в дурку, потому как на дворе 25-й год, у тебя нет денег, нет документов, ты дезориентирован. И есть второй: я тебя забираю себе…
— Куда себе?
— В отдел. У меня условия чуть получше, чем тут, но мы поставим к тебе туда компьютер, будешь обучаться, как жить в этом мире.
— А дальше что?
— А дальше вернём тебя в общество. О том, что ты путешественник во времени, говорить никому нельзя, потому как документы ты у нас подпишешь, и всё — живи, привыкай к новому миру. У вас президент кто был?
— Путин. А сейчас кто? — спросил он.
— Ну, в этом у нас стабильно. Ты как умер, Дмитрий Николаевич? — уточнил я.
— Меня сожгли. Окружили и сожгли.
— Давай подробнее, — попросил я.
— Чё подробнее? Антенна БТРа активатор цели фугаса задела, всех, кто на броне был, убило, а машину духи с Мухами обступили, предлагали сдаться, а когда мы вместо ответа начали стрелять, нас сожгли.
— Понятно. Это где было? — спросил я.
— Аргун.
— Чечня? — спросил я.
— … — он кивнул.
— А ты кем был по ВУС?
— Механиком-водителем.
— А что в военкомате кричал, что не пойдёшь в Афган?
— А мне показалось, что я в военкомате снова, а именно с Афгана у меня всё наперекосяк, и понеслось. — ответил мне он.
— Смотри, занимаемся мы делом правым, но секретным. Времена изменились, бычить уже на людей нельзя, вокруг все в обтягивающем и за словами не следят, а тронешь кого-нибудь — снова окажешься тут. Наши спецы тебя проверят на профпригодность, и если пройдёшь — попадёшь в наше подразделение. ЗП хорошее, миллионов не обещаю, но пользу приносить будешь и новую свою жизнь проживёшь хорошо. Одно условие у меня к тебе будет.
— Какое? — спросил он, усмехнувшись.
— Надо легенду поддерживать, что ты — не ты, а тот парень, которого я тебе сейчас в отражении камеры фронтального вида показывал.
— Чего показывал?
— Камеры фронтальной на телефоне. Сейчас они такие, — ответил я.
— Медоед, а как твоя контора называется? — уточнил он.
— ОЗЛ, это отдел при ФСБ. И ещё: врагов Родины сможешь убивать, если что?
— А кто будет назначать врагов Родины?
— Родина и будет назначать, голосами ответственных лиц, — произнёс я.
— Надо будет — буду, — жёстко ответил он.
— Ну тогда погоди, — произнёс я и позвал ИИ: — Тиммейт, подтверди для аналитиков потенциального вернувшегося и уточни, возможен ли перевод в отель ОЗЛ?
— С кем ты говоришь? — спросил прапорщик.
— С искусственным интеллектом, — ответил я.
— Ответ положительный, сейчас они свяжутся с медиками, и можно будет вести человека, — произнёс в моём ухе Тиммейт.
— Хорошо, — кивнул я. — Кто пел песню «Пять минут, пять минут» в «Карнавальной ночи»?
— Гурченко, — выдохнул больной. — А если я попробую сбежать?
— То больше я к тебе в палату не приду. Будешь в шашки играть с Богом Хаоса и космодесантником каким-нибудь. Ещё раз, Дмитриевич Николаевич, помощь ОЗЛ — это не обязаловка, вы можете и без нас жить не тужить, вот только шаг влево, шаг вправо — и этот мир снова тебя вернёт сюда. Поэтому я тебя буду называть именем твоего тела, а именно Алексеем. Привыкай.
Он хотел что-то возразить, но в этот момент дверь отворилась, и в палату, слегка запыхавшись, вошёл Сергей Владимирович. На лице его играла дежурная врачебная улыбка, но глаза его бегали — то на меня, то на «афганца».
— Ну что ж, — произнёс он, потирая руки. — Я крайне рад, что ваш разговор прошёл конструктивно. Крайне рад. Мы уже получили уведомление от ваших. Всё будет подготовлено к выписке в ближайшее время. Оформление документов — вопрос получаса, не больше.
  
И тут его телефон, лежавший в кармане халата, издал короткий, но очень мелодичный писк — уведомление о поступлении средств, судя по звуку.
Сергей Владимирович достал аппарат, глянул на экран, и лицо его буквально засияло, как у ребёнка, которому только что купили самый большой леденец в мире.