Наследие (сборник)

Темные волосы, темнее кожи; широкая, немного показушная улыбка. Д'Артаньяну почему–то вспомнились морды животных, виденные на украшавшей древний стол фреске. (Он сам никогда в жизни не видал нечеловеческих существ крупнее насекомого: после Гражданской те стали крайней редкостью.) Хаим не мог точно определить оттенок глаз Сиаманга, но требовательная внимательность их была как прожектор в полумраке. Он увидел, как пилот, чуть побледнев, опускает взгляд. Сиаманг немного расслабился и глянул на д'Артаньяна. Хаим встретил слепящий взор без затруднений, привычный не видеть лицо, в которое смотрит. Сиамангу было лет тридцать пять, то есть примерно на десять больше, чем самому д'Артаньяну; ослепляли не только его взоры, а и богато расшитая свободная куртка, точно подогнанные узкие бриджи, начищенные ботинки. Демарх при полном параде…
  
— Вы не знакомы с нашим пилотом, да? Это Митили Фукинуки… Митили, знакомьтесь, это журналист, который будет сопровождать нас…
Что–то в голосе Сиаманга придавало имени пилота, если можно так выразиться, двойную неоднозначность.
Д'Артаньян покосился на пилота, и его подозрение переросло в открытие. О Боже! Женщина?.. Он, к счастью, удержался от того, чтобы произнести это вслух, поскольку глаза Митили полыхнули враждебностью. Он никогда еще не видел летчиц — те были такими же уникумами, как и живые звери. Он с опозданием осознал, что Сиаманг не представил его и, вероятно, не намеревался. Возможно, Сиаманг уже выбросил из головы имя репортера.
— Гм… меня зовут Хаим д'Артаньян. Но мои друзья называют меня Рыжий.
Он поднял руку, обведя жестом завитки цвета осенней листвы на бледно–коричневой коже.
Летчица смерила его взглядом, которого д'Артаньян вполне ожидал: он к таким привык.
Смешок Сиаманга нарушил неловкое молчание.
— Я и не думал, что у журналиста могут быть друзья.
Д'Артаньян рассмеялся в ответ, подпустив тщательно выверенную нотку самоуничижения.
— Мне следовало сказать знакомые.
— Митили, Рыжий здесь представляет масс–медиа. Если справится, папочка его на постоянном контракте оставит. Так что не обижай его, вдруг еще не раз доведется встретиться. — Он подмигнул. Лицо летчицы слегка изменилось. Хаиму показалось, что в помещении похолодало градусов на десять. — Ну что, Рыжий, каково тебе здесь, наверху, после бегства из компании копрофагов и трупоедов?
Д'Артаньян снова рассмеялся, на сей раз от души.
— Мне очень хорошо, начальник. Очень. Я рассчитываю к этому привыкнуть.
— Отбываем через килосекунду, демарх Сиаманг, — сказала летчица. — Вероятно, вы найдете полезным проверить свою каюту, вдруг забыли что–нибудь. Это сразу там, ниже по коридору.
Она указала на дыру в центре пола, окаймленную алюминиевыми поручнями.
— Отличная мысль. — Сиаманг оттолкнулся от консоли и то ли пролетел, то ли нырнул мимо девушки, направляясь в шахту. — А душевная у вас тут атмосфера, Фукинуки… — Его рука на прощание скользнула по ее ягодицам.
Если бы взгляды могли убивать, мы все давно бы умерли. Д'Артаньян изучал пол, ожидая превращения в каменную статую.
— Ну?
Он поднял старательно расфокусированный взгляд.
— В вашем распоряжении вся спальня для экипажа. Будете проверять багаж или?
Она снова указала в дыру, переместившись подальше от нее.
Он взмахом руки обвел камеру, рюкзак с аппаратурой и полинявшую, без всякой отделки, куртку.
— Это все. Я путешествую налегке.
Он заискивающе улыбнулся в пространство, но реакции не последовало.
— Вы знаете, я, э-э, у меня тоже проблема с именем. Узнав, как меня зовут, все уточняют, а где же мои три мушкетера.
Про себя он мрачно восхищался тем, как даже самые глупые и необразованные люди откуда–то знают про этот загадочный роман из Старого Мира.
— Не понимаю, о чем вы. — Она перелетела к консоли, схватилась за пристежку и углубилась в показания приборов.
— Что…
— И да, прежде чем спросите, что здесь делает такая красотка, как я… я вам отвечу. Я здесь, потому что мне туг нравится. И да, нет, нет и нет. Да, я стерильна. Нет, я такой не родилась. Нет, я не сожалею о своем поступке. И нет, я не потому получила эту работу, что поддавалась приставаниям пассажиров, а потому, что я чертовски классная летчица. Есть еще вопросы, репортер?
— Нет… думаю, все ответы получены.
Он поднял руки в жесте капитуляции.
— На самом деле, — солгал он, — я только хотел уточнить, не будете ли вы против, если я запишу на камеру наш отлет с вашего дисплея.
— Буду против. Пассажирам вход в рубку запрещен.
— Это моя работа…
— А это — моя работа. Держите свои стекла подальше от нее.
Он пожал плечами, склонил голову и спустился в шахту.
Припасы и оборудование хранились в каютах экипажа, заполняя их почти полностью, от пола до потолка, от переборки до переборки. Д'Артаньян отыскал оставшуюся свободной койку на полпути вверх по стене и пристегнулся к ней. Привычная теснота успокаивала. О Боже, а это ведь происходит на самом деле?.. Он закрыл глаза, заложив руки под голову, и резким, основательным движением расслабил тело, словно какой–то механизм отключил. Воспоминания из времен, когда ему доводилось пилотировать отцовский корабль, замещали в мозгу картины, какие мог бы он сейчас увидеть на обзорном экране по мере почти бесшумного, не дававшего ощутить ускорение, отлета с Мекки. Воображение заиграло еще вольготнее, мысленное око охватило всю Небесную систему, окруженную морем мрака…
Система состояла из четырех планет, обращавшихся вокруг звезды класса G. Два внутренних мира были безымянны и практически непригодны для жизни; один слишком жаркий, другой слишком холодный, атмосферные слои пренебрежимо тонкие. Два внешних мира представляли собой газовые гиганты: Диск напоминал сердоликового скарабея, охваченного двадцатью раздельными ленточками посеребренной солнцем пыли и застывших газов; Севин был тускло–зеленый и со времен Гражданской сделался недостижим. На обоих мирах поселений также не имелось.
Но между Первой и Второй планетами раскинулся астероидный пояс, Небесный Пояс, и там располагалась человеческая колония, во дни оны превосходившая богатством даже родную Землю. Гражданская война положила этому конец, уничтожила Небесный Пояс, погубила почти все его население — около ста миллионов человек; ныне Пояс представлял собой ржавеющие руины, где выжившие копались в мусоре, доискиваясь артефактов мертвых, дабы продлить свое существование. Из немногих уцелевших островков человеческой цивилизации Демархия выделялась тем, что благодаря своему местоположению практически не пострадала в войну.
Демархия занимала троянские астероиды, сформировавшие группу в форме слезы охватом сто сорок тысяч километров, навеки уловленной в шестидесяти градусах впереди по орбитальному курсу Диска. В Демархии уцелела внутренняя торговля; поддерживались также отношения с другой субкультурой выживших, обитателями глыб смерзшегося мусора, что кружили совсем рядом с кольцами Диска. Кольцевики поставляли необходимые для жизни летучие вещества — кислород, водород, углеводороды. Когда–то они обеспечивали этими товарами весь Небесный Пояс. Сейчас Демархия платила им самородными минералами и очищенными рудами, которые здесь имелись в изобилии [1].
Еще до войны в экономике и торговле Демархии доминировал корпоративный сектор, склонный к специализации и фрагментации. Эгоистичная природа городских собраний, предпочтительной структуры управления Демархии, отталкивала монополистов, и присущая капитализму конкуренция достигла своих пределов. Мудреная коммуникационная сеть, обеспечивавшая функционирование радикальной демократии Демархии, одновременно являлась идеальной средой для корпоративных соревнований. Как следствие, граждан Демархии без устали омывал поток новостей, замаскированных под рекламу, и рекламы, притворяющейся новостями. Потребность во все более изящной и убедительной технике искажения истины сотворила целую новую эконишу демархического общества, которую занимали наемники пера — журналисты, готовые освещать что угодно, писать о чем угодно и без лишних вопросов продаваться кому угодно на публичных торгах. Не существовало в мире такого, на что они бы не пошли в попытке впечатлить главу концерна.