Саймон говорит

Шарф не спасал от холода. Он сейчас ни от чего меня не спасал.
Парки на мне не было. Она мне изменила, она была на нем – на Демиде, который приткнулся возле урны в уютном облаке сигаретного дыма.
Друг был задумчив. Смотрел на проспект, такой же заледенелый, как и взгляд голубых глаз паренька. Сигарета, точнее самокрутка, застыла в его руке в паре сантиметров от рта. Видимо, кто-то большой и важный наверху заставил время окоченеть.
  
Застыл и я: в груди щемило, и челюсть сжималась, сдерживая лязг зубов, но требовать у Галкина обратно мою парку было неловко. Демид ожил. Окинул меня безразличным взглядом. Вынул из кармана закруточную машинку, пожужжал ею и протянул свежую самокрутку и зажигалку.
Сигареты я не курил уже десять месяцев.
Шарф закрывал мое лицо, поэтому я просунул кончик папиросы под шерсть.
От первой затяжки я поморщился. Было ядрено. Так, что в горле запершило.
Безжизненные машины без водителей ползли, следуя яркой световой разметке, которую зависшие в воздухе дроны проецировали на радужные от бензина снежно-грязные лужи на асфальте. Параллельно машинам по тротуарам двигались квадратные коробки на колесиках – это роботы-доставщики цепочкой тянулись за медленным беспилотным трактором, вращающейся щеткой раскидывающим вокруг себя слякоть.
– Что-то много роботов стало, – сказал я в шарф. Вторая затяжка растворила меня в запахе воска и мазута, пропитавшем город. Я прищурил глаза и качался на волнах.
Теперь мы оба были в облаке.
– Я маленький был, батя говорил: «Вырастешь – изобретут уже автомобили летающие», – сказал Галкин. – И вот я вырос. А вокруг только эти жестянки. Даже сеть городского электротранспорта не взлетела, пацанов разогнали и не заплатили.
– Это те, что хотели магнитные ленты заложить прямо в асфальт?
– Ну да.
– Так асфальт каждый год меняют. Такая инфраструктура не продержится долго. Кстати, как там Маркс Иванович?
– Ой, батя по тебе соскучился. Зовет пива попить, в «Вархаммер» сразиться.
– Обязательно зайду на выходных! Привет ему. Пишет что?
– Да, в творчестве, как всегда. Новый роман педаляет, киберпанк.
– Вот то-то и оно: фантастика непрактична, – развел руками я. – Ну где по такой грязи автомобили летать-то будут?
– Климат…
– Климат. И елдуновы.
– Дураки и дороги, блин, – хмыкнул Галкин. – И дроны.
– Киберпанк, который мы заслужили.
Самокрутка была какой-то бесконечной: сколько бы дыма я ни вдыхал, огонек дрожал на месте.
– Что-то ты, Семен, грустный. Елдунов опять накрутил?
– «Ферзя» закрывают.
– Вот блин. – Галкин сокрушенно покачал головой. – А тебя куда?
Я взял театральную паузу. Говорить ему или нет? Но потребность быть услышанным все же прогрызла путь наружу.
– Квантовые вычисления, – ответил я. – Елдунов четко обозначил: инфраструктура копит ошибки, тупеет – надо работать над мощностями.
– А я заметил, как все тупеет. По кибермузыке заметил: она все хуже и хуже. Знаешь, когда человек стареет, то первый признак – новая музыка уже не вставляет, становится непонятной. Вот у меня сейчас так. Но стареть мне еще рано, – улыбнулся Демид, – так что дело точно в алгоритмах.
По улице прокатилось громкое оповещение: «Ложная тревога».
Почти синхронно открылись двери кофейни и НИИ. Из института повалили роботы-саперы, а из «Ультима Туле» – люди. Железки массово загружались по трапу в свой грузовик, а людская масса хлынула через проспект в сторону института, окончательно парализовав движение автомобилей.
– А это вообще сложно, квантовые вычисления? – поинтересовался я. Демид нахмурился: видимо, мой голос из-под шарфа звучал нечленораздельно. – Как думаешь, потяну?
– Блин, Сём, не знаю. – Галкин пожал плечами и задумался. – Вообще, парни оттуда говорят, что надо математику знать хорошо и квантовую физику. Так что потянешь, наверное.
– А программирование?
Демид вздрогнул и замялся. Взгляд его бегал по мне, проспекту и невидимому конвейеру между кофейней и НИИ, по которому шли уставившиеся друг другу в затылки сотрудники.
– Может быть, программировать вообще не придется, – наконец изрек Галкин, кашлянув.
– В смысле?
– Ты только не говори никому, окей? Зуб даешь?
– Вот тебе крест! – Я перекрестился.
– Короче, у нас тут искусственный интеллект весь код отжал. Мы же роботов никогда не подпускали к нашей базе. Славик строго-настрого запретил. Ну понятно, что иногда спрашивали советов у текстовых ботов. Но что-то больше – табу. А тут Славы нет, сам знаешь… дела интимные, – Галкин нервно захихикал. – Пришел к нам джуниор. Самая худшая их разновидность – «джун инициативный». И голоса в голове, видимо, приказали ему пустить под своей учеткой оптимизирующую нейронную сеть на наши сервера. И она, короче, за ночь переписала весь наш код. Все то, что мы последние три года пилим…
– Ну и что? Запретите доступ этой нейросетке, делов-то.
– Не все так просто: ИИ обфусцировал все файлы исходного кода. Они идут через нативно скомпилированный метакомпилятор, а сам код нечитаем для человека.
– А откатить всю базу разве нельзя? У вас есть эти, как их…
– Системы контроля версий, – подсказал Галкин. – Есть. Только вот нейросеть дропнула всю историю камитов.
– А начальство что говорит?
– Начальство не знает. Понимаешь, робот уже весь октябрьский релиз поставил клиентам. И все идеально работает. Нейросеть каждый день новые фичи внедряет. Узнай руководство, что это не мы, – сошлет нас на модерацию контента.
Лютый ужас кольнул нас. Не было более недостойной работы, чем модератор. Чтобы научить ИИ цензуре, эти несчастные целыми днями копались в изображениях гениталий и трупов, в сценах убийств, извращенном порно и снафф-видео [4]. А слова, что возникали при этом в голове, тщательно фиксировали в словарях мата. Мы видели этих ребят в «Ультима Туле». Они никогда не ели, только пили коньяк среди бела дня. У них был взгляд людей, вернувшихся из горячей точки. Текучка в этом отделе была страшная, мы боялись спросить, куда так быстро исчезают их сотрудники, седые до тридцати. Как в Спарте, начальство сбрасывало туда всех больных, хромых и неугодных. Это был билет в один конец, и страх оказаться среди модераторов действовал сильнее, чем страх лишиться премии. Но остаться без работы было еще страшнее.
– В общем, мы сейчас просто изображаем деятельность, – прошептал Демид.
Работа Шрёдингера, ага.
– Я думал, что программисты всегда изображают деятельность, – подколол я.
– Сказал чувак, распыливший хомяка, – огрызнулся Галкин.
Это был удар ниже пояса.
– Морскую свинку, вообще-то… – поправил я. – Ее звали Роберт Полсон!
Минуту мы курили молча.
– Так, значит, ты будешь теперь строгать суперинтеллект для военных? – спросил Демид наконец.
– Я полагал, это секрет.
– Угу, Полишинеля, блин.
Я дотронулся рукой до носа. Не почувствовал ни руки, ни носа. Только махровое холодное движение по коже.
– И что ты решил? – спросил Галкин настойчиво, глядя мне в глаза.
– Соглашаться надо. – Мой голос осип и дребезжал. – А куда я денусь с подводной лодки? Модератором так-то быть не хочется.
Демид цокнул языком, покачал головой и сплюнул под ноги.
– Ты что, осуждаешь? – спросил я.
Парень кивнул.
– Странно, я думал, ты патриот. – У меня не было ни единого довода, чтобы отстоять свое решение. Поэтому я просто вбросил самое очевидное. То, что всегда работает.
– Але! – Демид потряс перед моим носом самокруткой.
Ну да.
Мог бы не спрашивать.
Галкин был таким ура-патриотом, что звезды краснели, когда он выходил ночью в курилку и затягивался «Русским стилем». Тем сильнее был шок Демида, когда он узнал, что «Русский стиль» производится японцами. Испытав кризис веры, мой друг перешел на махорку.
  
Других ходов у меня не было. Цугцванг.