Нечистые слова. От заговоров до мемов: как русский язык хранит историю
После церковного поминовения происходило буйное народное гуляние, которое выплескивалось в окрестные кварталы (какая славянская тризна без веселья, ага). Люди шумели, пели песни под звуки скрипок и балалаек, свистели в глиняные свистульки и дудочки, перебрасывались глиняными шариками «шарышами». В прошлом непременной частью праздника были и кулачные бои. Одновременно проходила ярмарка, где в изобилии продавались особые, к этому дню приготовленные глиняные игрушки: лошадки, свистки с погремушками, а также расписанные разными красками куклы из глины. Последние символизировали оставшихся после сражения вдов. Именно спрос на все эти особые праздничные атрибуты — свистульки, шарыши и расписные фигурки — стал основой знаменитого вятского народного промысла — дымковской игрушки.
Для авторов 1830-х годов важнейшей частью Свистопляски была именно панихида по убиенным, коллективное поминовение, соотносимое с преданием о побоище. Ярмарка и гулянье привлекали меньше внимания. В ранних описаниях праздник предстает как вполне обычное православное празднование, приуроченное к одной из дат пасхального цикла, начинающееся с церковной службы. А торговля и веселье были уже приложением.
Со временем старинный праздник видоизменялся. Древний ритуальный смысл поминок и веселой тризны забылся. Все большее значение приобретала ярмарка, особенно торговля свистульками, глиняными, а позднее и гипсовыми игрушками-статуэтками. Дети забавлялись, свистя в течение двух-трех праздничных дней. К концу XIX века само название «Свистопляска» в местном говоре стало встречаться редко, его вытеснило слово «Свистунья». Последний раз праздник в его традиционном виде отмечали на рубеже 1920-х годов, после чего торжества запретили, а часовня у оврага была взорвана.
Однако слово «свистопляска» вышло далеко за пределы Вятки и приобрело самостоятельную жизнь. В отвлеченном, переносном значении его впервые применил в начале 1860 года историк Михаил Погодин. В открытом письме Николаю Костомарову с вызовом на диспут о происхождении варягов он иронически назвал редакторов «Современника» Чернышевского и Добролюбова «рыцарями свистопляски». Этот каламбурный намек на сатирический журнал «Свисток», издававшийся при «Современнике» под руководством Добролюбова, обыграл и сам объект критики. В статье «Наука и свистопляска, или Как аукнется, так и откликнется», а также в стихотворных фельетонах Добролюбов с сарказмом использовал это выражение, вводя его в политический лексикон эпохи. Например, в стихотворении «В начале августа вернулся я домой…» он пишет:
«Ха-ха-ха-ха-ха-ха»… мне дружный был ответ…Мне бросилась в лицо пурпуровая краска…Но скоро понял я, что тут обиды нет, —А просто предо мной свершалась свистопляска.Позднее слово «свистопляска» постепенно освободилось от прямого каламбурного намека, и его стали употреблять для обозначения разнузданного, безудержного и суматошного проявления каких-либо общественных настроений. Леонид Андреев в 1914 году в письме о повести «Мысль» писал: «И не думай, дорогой мой, что я хоть капельку огорчен свистопляской». Михаил Салтыков-Щедрин в 1883 году в письме доктору Николаю Белоголовому жаловался: «Сочувствие ваше мне особенно дорого в эти тяжелые дни, когда вокруг меня, умирающего, но еще живого, образовалась целая свистопляска самых паскудных ругательств». В 1934 году в отчетном докладе к XVII съезду партии Сталин писал: «В обстановке этой предвоенной свистопляски, охватившей целый ряд стран, СССР продолжал стоять за эти годы твердо и непоколебимо на своих мирных позициях».
Что касается самого вятского праздника, то попытки его возрождения начались лишь в конце XX века. В 1979 году некоторые элементы, такие как ярмарка и гуляния, включили в программу Дня города Кирова. В середине 1990-х годов принялись восстанавливать разрушенную Устюжскую часовню. В 2010 году в ней совершили торжественный молебен по погибшим воинам в присутствии гостей из Великого Устюга. Тут же состоялась символическая акция примирения: вятчане и устюжане испили воды из общего чана, решив забыть былые обиды.
Семик: поминки заложных покойников и встреча лета
Семик — древний народный праздник, который представлял собой своеобразный сплав сельскохозяйственных обрядов и культа мертвых. Отмечали его в седьмую неделю после Пасхи, отчего Семик и получил свое название, а сама неделя именовалась семицкой, русальной, зеленой или клечальной. Происходило все это дело обычно в четверг за три дня до Троицы (50-й день после Пасхи — это примерно первая неделя июня), из-за чего Семик также называли «Троица умерших».
Центральным и, пожалуй, самым древним компонентом Семика было поминовение заложных покойников, о которых мы уже говорили. Эти души не обретали покоя и, пробуждаясь от весеннего тепла, могли навредить живым. Для их умиротворения и совершали семицкие обряды.
Изначально в Семик коллективно хоронили непогребенные тела заложных мертвецов, которые в течение года свозили в убогие дома, они же скудельницы. В Новгороде, согласно уставу XVII века, в четверг седьмой недели совершалось погребение «сторожения на скудельницах» с общей панихидой в среду и обедней в четверг.
Но даже после того, как исчезла практика создания таких общих могил, обычай поминать заложных в Семик сохранился во многих городах и селах. Панихиды служили на местах бывших убогих домов в Новгороде, Москве, Вологде, Кунгуре, Арзамасе, на Вятке. В поминальных молитвах вспоминали «убиенных рабов и от неизвестной смерти умерших, их же имена Ты Сам, Господи, веси». В Дедюхине Пермской губернии день поминовения даже зависел от разлива реки и окончания погрузки соли — его могли отложить до Петрова дня (29 июня по старому стилю).
Эти поминки, в отличие от обычных родительских дней, которые признавала Церковь, часто носили не скорбный, а оживленный, даже веселый характер, что вполне можно считать отголоском языческой тризны — шумного пиршества в честь усопшего. На Вятской земле они приобрели особенно яркие и шумные формы, сближаясь с уже упомянутой выше Свистопляской. В городе Слободском, например, служили «вселенскую панихиду» у монастыря, а на площади шумела ярмарка, где продавали игрушки и свистки. Фактически это была та же Свистунья, но отмечали ее не на четвертой неделе после Пасхи, а на три недели позже. Шум, свист и веселье, сопровождавшие эти действа, возможно, были призваны как отпугнуть нечистую силу, связанную с заложными покойниками, так и задобрить их запоздалой, но шумной тризной.
Поминовение заложных в Семик было распространено не только в Великороссии. В Купянском уезде Харьковской губернии в субботу перед Троицей поминали утопленниц и мертворожденных детей, которые, по поверьям, становились русалками. В Лубенском уезде Полтавской губернии в четверг на Троицкой неделе женщины, потерявшие младенцев, собирали и угощали всех детей околотка.
Другой важной символической частью Семика были обряды, связанные с пробудившейся природой. Например, существовал обычай «завивания березки»: девушки шли в лес, украшали березы венками, пели песни, водили хороводы. А еще заламывали и приносили в село «семицкое дерево» — березку, украшенную лентами и лоскутками. Семицкие венки использовали и для гаданий: бросали их в воду, и если венок поплывет, то это к счастью и замужеству, а если потонет, то к беде.
Праздничный стол украшали особыми кушаньями: яйцами, окрашенными, в отличие от красных пасхальных, в желтый цвет, а также пирогами и блинами.
Сам день Семика или ближайшая к нему суббота (ее также называли клечальная или русальная) считались временем, когда души умерших, прежде всего, конечно, заложных покойников, и русалки выходят на землю. Во вторник перед Семиком совершались «задушницы»: на могилах поминали покойников, оставляя разбитые яйца, веря, что в этот день мертвецы бродят по кладбищам и «дерутся с русалками». В Тульской губернии во вторник русальной недели подобным образом поминали утопленников, призывая русалку и оставляя ей блины.