Нечистые слова. От заговоров до мемов: как русский язык хранит историю
Внешность этого духа тоже описывали по-разному. Где-то это бестелесное существо, которое только слышно, но не видно. Где-то верили, что это именно уродец без конечностей, который катится по полу, как клубок. Такие разные описания ученые объясняют просто: образ игоши складывался из разных источников, включая верования малых народов.
А вот что пишет Владимир Даль: «Игоша — поверье, еще менее общее и притом весьма близкое к кикиморам: уродец, без рук без ног, родился и умер некрещеным; он, под названием игоши, проживает то тут, то там и проказит, как кикиморы и домовые, особенно если кто не хочет признать его, невидимку, за домовика, не кладет ему за столом ложки и ломтя, не выкинет ему из окна шапки или рукавиц и прочего».
Чем же занимался этот загадочный дух? В основном мелкими пакостями. Прятал вязальные спицы, перекладывал ножницы, мог ночью пошуршать за печью. Для этого даже специальный глагол был — «ичетить», то есть шуметь и безобразничать по-мелкому. Но иногда его проделки служили важным предупреждением: если дух начинал вести себя слишком уж активно, это могло означать, что в дом собирается прийти настоящая беда или что настоящий хозяин жилища — домовой — чем-то недоволен.
Способы общения с проказником тоже были разными. Могли просто отругать: «Ах ты, ичетик окаянный, опять мои наперстки растаскал!» Или пытались задобрить, оставляя ему еду вместе с домовым, особенно если признавали в нем домовика. В каких-то деревнях верили, что он боится громких звуков — стоит пошуметь, и дух на время успокоится.
Высока вероятность, что все эти описанные разновидности изначально относились к разным духам или представлениям из разных регионов (Сибирь, Урал, Полесье), которые народная этимология или собиратели-этнографы со временем «склеили» из-за сходства названий. Но общее ядро образа оставалось: это неприкаянный, часто обделенный дух, требующий к себе внимания и способный на мелкие пакости, чтобы это внимание получить.
Икота: когда «сто бесов живот гложут»
В словаре Владимира Даля икота описывается как судорожное всхлипывание, но сразу же отмечается ее связь с потусторонним: «Икнулось — помянулось». Считалось, что икающего кто-то вспоминает, причем не всегда добром. Чтобы прекратить обычную икоту, читали молитву «Помяни, Господи, Царя Давида» или трижды «Богородицу». Однако существовала и другая, страшная икота — «икотка», «икотная болезнь», которую приписывали прямому вмешательству нечистой силы или злому колдовству.
Такую икоту считали «напускной» болезнью, то есть специально «посаженной» злым человеком. Людей, способных «насадить икоту», а также тех, кто от нее страдал, называли одинаково — «икотники» или «икотницы». В Архангельской губернии, особенно среди пинежан и мезенцев, это слово было даже бранным, синонимом слова «колдун». Верили, что такой человек может наслать недуг, от которого «скоро не вылечиться». Одержимый «икоткой» во время припадков корчился и выл, а в его теле, как считалось, копошились бесы — «сто бесов живот гложут». Вообще, таких одержимых нечистой силой людей в широком смысле называли «кликуши» (об этом подробнее будет ниже), а икота же — это частный случай кликушества.
Процесс «напускания» такой порчи — сложный колдовской ритуал. Вот как описывали его в церковных книгах. Колдун снимал нательный крест и клал его под пятку, символически отрекаясь от Бога и отдавая себя во власть дьявола. После этого он нашептывал на соль зловещий заговор: «Пристаньте к человеку (имярек) скорби-икоты, трясите и мучьте его до скончания века». Заколдованную соль нужно было бросить на дорогу или в дом жертвы. Крест же, пролежавший под пяткой, вешали за спину: считалось, что в этот момент к колдуну являются демоны. В других описаниях колдун выращивал «икоту», как живую сущность, в берестяном туеске в подполье, а потом выпускал ее на волю в виде невидимых духов, большой зеленой мухи или соломинки, которая летела по ветру и проникала в человека, вселяя в него беса.
В 1606 году в Перми крестьяне подавали челобитные, обвиняя соседей в напуске икоты на своих жен и товарищей. Обвиняемых пытали и бросали в тюрьму. А в 1815 году Пинежский уездный суд рассматривал дело крестьянина Михайлы Чухарева, который сознался, что наслал порчу на двоюродную сестру по наущению другого крестьянина. Суд приговорил его к битью кнутом и публичному церковному покаянию. В народе же посулы вроде «Вбей тебя трясца!» или «Родимец тебя возьми!» считались не просто бранными словами, а настоящими проклятиями, призывающими демоническую болезнь на обидчика.
Но как понять, что напавшая на человека икота — это именно порча, а не просто недомогание? «Напускная» икота могла сопровождаться тяжелыми припадками, когда человек катался по полу, выл и говорил чужим голосом. Чтобы выявить колдуна, «посадившего» болезнь, использовали хитрость: когда одержимый в муках просил пить, его поили травами, которые вызывали тошноту, и спрашивали: «Кто у тебя батюшка?» или «Кто у икоты матенка?» В итоге бес, мучащий человека, мог выдать имя своего «хозяина» — того, кто наслал порчу.
Для обычной, «легкой» икоты, которая могла перелетать, как муха, существовали простые обереги: икнув, нужно было перекреститься и прочесть молитву; еще был так называемый заговор-переклад. Самый известный и дошедший до наших дней: «Икота, икота, перейди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого». После чего следовало выпить воды.
В случае тяжелой одержимости, когда припадки были мучительными и затяжными, требовалось вмешательство знахаря. Он совершал над бесноватым специальные обряды, читая сильные заговоры. Считалось, что при успешном исходе излечившийся мог «родить» источник порчи в виде лягушки или крысы. Это существо следовало немедленно сжечь в печи, прочитав молитву, чтобы уничтожить саму суть болезни и предотвратить ее переход на другого человека. Естественно, обращались за помощью и к священникам, которые практиковали экзорцизм.
Однако вселение нечистого духа, проявлявшегося икотой, случалось и без злого умысла колдуна. Дух мог войти в человека в результате родительского проклятия, от сильного испуга, после неприятного известия или «страшных рассказов странников о муках за тайные грехи». Кроме того, опасным было питье из открытого водоема «по-скотски» — стоя на четвереньках и наклонившись к поверхности воды. Нечисть также могла проникнуть в тело, если напиться из незакрытого на ночь сосуда в «худой час» — перед рассветом. Если кто нарушал запрет работать по большим церковным праздникам, тоже мог стать икотником.
К человеку, страдающему «икоткой», относились двойственно. С одной стороны, его боялись и сторонились, как одержимого. С другой — в некоторых местностях, например в Пермской губернии, икотниц считали вещуньями. К такой женщине могли обратиться как к ворожее, чтобы найти пропажу или узнать судьбу человека, ушедшего на войну, веря, что через одержимую говорит вселившийся дух, который может прозревать прошлое и будущее.
Каравай: хлеб, который венчал
На традиционной русской свадьбе главным символом будущего благополучия и единения двух семей был каравай. Приготовление, украшение и, самое главное, его преломление молодоженами — это не менее важный обряд, чем венчание в церкви.
Само слово «каравай» восходит к общеславянскому *korva («корова»), что указывает на связь с пожеланием плодовитости и богатства. Этнограф Владимир Добровольский в своем «Смоленском этнографическом сборнике» пишет, что саму невесту крестьяне так и называют «коровка», а жениха «быком» — не для обиды, а потому, что такая пара животных символизировала достаток.
Интересно также, что из каравайного теста пекли и длинную булку — «яловицу». Это название (от «яловой», то есть не дающий приплода) метафорически указывало на «поводок», который «привязывает» молодую жену к новому дому. Саму яловицу подружка невесты и дружок жениха разрывали пополам и оставляли каждый у себя. Две эти доли символизировали равновесное счастье у семей новобрачных.
