Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

— Мало! — рявкнул я. — Поддай жару! Шибер открой!
Архип пнул заслонку поддувала. Огонь загудел веселее. Стрелка поползла вверх.
Сто тридцать. Сто тридцать пять.
— Держи! — заорал я. — Выше поднимешь — загорится к чертям, и мы тут все сгорим вместе с кузницей! Ниже опустишь — реакция встанет!
Это был танец на лезвии. «Малый вулканизационный диапазон». Чуть перегрел — и сера начнет гореть, выделяя сернистый газ, который нас отравит. Или сама смесь вспыхнет. Чуть недогрел — и сера останется просто порошком внутри мазута, никакой сшивки не произойдет.
  
Мы плясали вокруг котла два часа. Пот лил градом, пропитывая повязки, делая дыхание еще тяжелее. Глаза резало немилосердно.
— Всё! — наконец скомандовал я, глядя на часы. — Снимай! Вываливай в форму!
Мы опрокинули котел. Густая и тягучая масса, похожая на расплавленную лаву из преисподней, плюхнулась в подготовленный деревянный ящик, выстланный железом. Она дымилась, испуская сизые струйки пара.
— Остывать! — прохрипел я, срывая повязку и жадно глотая воздух, который здесь, в пяти метрах от котла, казался чистейшим горным эфиром. — До утра не трогать.
Утро выдалось ясным. Я почти не спал, ворочался, ожидая результата. Получилось или нет? Теория теорией, а кустарная химия — дама капризная.
Когда я пришел к навесу, там уже собрался весь «совет». Архип тыкал в черный монолит пальцем, но с опаской.
Я подошел. Брусок остыл, но еще хранил внутреннее тепло. Поверхность была матовой и чуть шершавой.
Я достал молоток.
Раз.
Удар пришелся в центр. Звук был коротким и сухим. Не шлепок, как по глине. Не звон, как по дереву. Тук.
Молоток отскочил мне в руку с веселой отдачей.
Я наклонился. На поверхности не было вмятины. Вообще.
— Дай-ка сюда, — я взял нож и с усилием отрезал уголок.
Срез блестел. Материал был плотным и однородным. Я попробовал согнуть кусочек. Он гнулся с усилием, упруго сопротивляясь, и тут же выпрямлялся обратно, стоило отпустить пальцы.
— Живая… — прошептал Мирон.
— Упругая, — поправил я, чувствуя, как растягиваются губы в улыбке. — Это резина, братцы. Это самая настоящая, грубая резина.
— А ну-ка, — Архип выхватил у меня образец. — А если так?
Он положил кусок на наковальню, которая стояла тут же, на солнцепеке. Солнце жарило уже прилично, металл был горячим — рука едва терпела.
— Пусть полежит, — сказал я. — Проверим термостойкость.
Мы ждали полчаса. Обычная наша смесь уже давно бы стала мягкой, липкой, поплыла бы соплей.
Эта лежала черным сухарем.
Я взял её в руки. Горячая. Но твердая. Нажал ногтем — след остался, но тут же исчез.
— Держит, — констатировал я. — Сорок градусов жары, а ей хоть бы что. Значит, и на дороге держать будет. И под нагрузкой не поплывет.
Я подбросил черный комок в воздух, поймал его. Он был достаточно весомым. Это был не просто кусок спекшейся грязи. Это был ключ.
— Архип, — сказал я, поворачиваясь к кузнецу. — Готовь пресс. Мирон, точи форму под настоящее колесо. Большое и широкое. Для телеги-платформы.
— Сделаем, Андрей Петрович, — ответил кузнец. Страх перед «бесовским зельем» ушел. Теперь он видел материал, который можно ковать, только не молотом, а химией.
  
Глава 7
 
В кузнице с утра стоял такой гвалт, что вороны на крыше предпочли сменить дислокацию на соседний кедр. Мы собирали колесо. Не просто колесо, а первый в истории этого мира «черный бублик», который должен был превратить наши телеги из костедробильных машин в покорителей бездорожья.
Я собрал свой «ударный кулак». Архип уже раздувал горн, Мирон раскладывал стамески, Матвей гремел железом, а Раевский, наш летописец прогресса, занял стратегическую позицию у окна с неизменным журналом, готовый фиксировать каждый наш вздох для потомков.
— Ясень, — сказал я, поглаживая длинную, светлую доску, лежавшую на верстаке. — Только ясень. Дуб хорош, но на удар он колется. А нам нужно, чтоб играло.
Мирон понимающе кивнул, проводя пальцем по древесным волокнам.
— Распарим, Андрей Петрович. Согнем в дугу. Ясень вязкий, он нагрузку держит, как пружина.
Мы отказались от спиц. Слишком сложно и долго, да и надежность под вопросом. Решили делать сплошной наборный диск с мощной ступицей, а уже на него сажать гнутый обод.
— Ширину какую берем? — деловито спросил Архип, примеряясь. — В ладонь?
— Больше, Архип. Бери две ладони. И в диаметре чтоб не меньше аршина вышло.
Кузнец присвистнул, почесав бороду.
— Аршин? Да куда ж такую махину? Это ж не колесо будет, а жернов мельничный. Лошадь надорвется.
— Не надорвется. Зато в грязь не провалится. Нам нужно давление на грунт снизить, понимаешь? Чтоб телега не резала колею, а плыла по ней.
Работа закипела. Ясень парили в длинном коробе, гнули на стапеле, стягивали струбцинами. Дерево скрипело и сопротивлялось, но поддавалось, принимая нужную нам форму идеального круга.
Когда деревянная основа была готова, широкая и гладкая, пришло время самой грязной части марлезонского балета.
— Тащи веревку! — скомандовал я.
Матвей подволок бухту пенькового каната. Рядом уже булькал котел с мазутом — тем самым, жидким, еще не загущенным «тестом».
— Макаем и мотаем, — объяснил я технологию. — Это наш грунт. Адгезия. Если на голое дерево «резину» лепить — отвалится на первом камне. А пропитанная пенька вцепится намертво.
Вонь стояла знатная. Горячий мазут пах шпалами и тяжелой работой. Мы мотали веревку виток к витку, с натягом, так что она вдавливалась в дерево. Черная, маслянистая спираль покрыла обод, превратив его в мохнатое чудовище.
— А теперь — главное блюдо, — я кивнул на второй чан, где томилась наша вулканизированная масса. — Надевайте рукавицы, братцы. Сейчас будем лепить пельмени. Только большие и черные.
Мы зачерпывали горячую, вязкую массу прямо руками в толстых кожаных верхонках. Она была тяжелой, податливой, как густая глина.
— Вдавливай! — командовал я, вминая кусок в веревочную основу. — Прогоняй воздух! Чтоб до скрипа! Масса должна войти в веревку, пропитать её и стать единым целым!
Это было похоже на гончарное ремесло в аду. Пот лил градом, мазут летел брызгами, но мы не останавливались. Первый слой лег ровно, закрыв пеньку.
— Армирование! — крикнул я.
Раевский, отложив перо, подавал нарезанные полоски той же пеньки. Мы вплавляли их в горячий слой, укладывая крест-накрест. Это были жилы нашего колеса. Они не дадут резине расползтись, когда телега налетит на острый валун.
— Второй слой! — я уже охрип от напряжения. — Жирнее клади! Сюда сажи побольше сыпали, этот слой на износ работать будет!
Мы наращивали «мясо». Сантиметр за сантиметром. Четыре сантиметра на боковинах. Пять — на рабочей поверхности, на протекторе.
Когда мы закончил, посреди кузницы стояло нечто странное. Черное, бугристое, еще дымящееся теплом колесо. Оно выглядело грубо, даже устрашающе, но в этой грубости чувствовалась звериная мощь.
— Теперь в печь, — выдохнул я, стягивая черную от мазута рукавицу.
Яму мы вырыли заранее, за кузницей. На дне тлели угли — ровным, жарким ковром.
Мы опустили колесо на специальные подставки, чтобы не касалось углей напрямую. Сверху накрыли железным листом, присыпали землей, оставив продухи.
— Часы, Саша! — рявкнул я Раевскому. — Засекай. Шесть часов. Ни минутой меньше.
Началась самая нервная часть. Я ходил вокруг ямы, как наседка вокруг яйца. Щупал землю ладонью. Нюхал воздух. Если пахнет горелым — значит, перегрели, резина горит. Если холодно — процесс не идет.
Каждые полчаса я подходил к продуху с ковшиком воды. Плескал на угли. Из ямы вырывался клуб белого пара, сбивая лишний жар и выравнивая температуру.
  
— Колдуешь, Андрей Петрович? — спросил подошедший Архип.
— Технологию соблюдаю, — буркнул я, вытирая пот со лба. — Внутри сейчас химия происходит. Сера сшивает мазут. Если ошибемся — получим либо камень, либо сопли.