Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

— Ты молодец, — сказала она тихо, когда мы оказались в дальнем углу зала, подальше от любопытных ушей. — Держишься, как настоящий князь.
— Князь грязи и пара, — хмыкнул я. — Знаешь, о чем я думаю?
— О том, как сбежать отсюда?
— Нет. Я думаю о том, что эти люди… — я кивнул на пеструю толпу, — они ведь даже не представляют, что мы для них готовим. Они думают, что керосин — это предел. А я вижу дизели, вижу асфальт, вижу электричество. Мы изменим их мир, Аня. Хотят они этого или нет.
  
Она сжала мою руку чуть крепче.
— Мы изменим. Вместе. Но сначала, Андрей… давай дотанцуем. И постарайся не наступать на шлейф той даме в зеленом. Это жена прокурора. Нам с ней ссориться не желательно.
Я скосил глаза. Дама в зеленом действительно опасно приблизилась, маневрируя своим кринолином, как броненосец в гавани.
— Принято. Уклонение от столкновения. Курс — норд-вест.
Бал продолжался.
Ко мне подходили люди. Знакомились, поздравляли, пытались выведать секреты, предлагали сделки. Я улыбался, жал руки, обещал подумать, но ничего конкретного.
Я видел зависть в глазах мужчин и интерес в глазах женщин. Воронов — загадка. Воронов — миллионщик из ниоткуда. Воронов — фаворит Великого Князя.
— Устала? — спросил я Аню через пару часов, когда мы вышли на балкон подышать воздухом.
Ночь была прохладной. Город внизу лежал темным пятном, лишь кое-где мигали редкие огоньки.
— Немного, — она прислонилась к перилам. — Корсет — это все-таки орудие пытки. Инквизиция отдыхает.
— Потерпи. Скоро сбежим.
— Андрей… — она посмотрела на меня серьезно. — Ты видел того человека в углу? С рыжими бакенбардами?
— Который весь вечер сверлил меня взглядом? Видел. Кто это?
— Это приказчик Строгановых. С пермских заводов. Дядя шепнул, что они очень недовольны твоей активностью. Говорят, ты переманиваешь мастеров и сбиваешь цены на металл.
Я усмехнулся.
— Строгановы? Я не переманиваю, Аня. Я просто плачу людям столько, сколько они стоят. Если Строгановым это не нравится — пусть учатся уважать труд.
Я обнял ее за плечи.
— Не бойся. Мы справимся. У нас есть сера, нефть и мы. А у них — только спесь и старые деньги. Будущее за нами.
  
Глава 16
 
«Ерофеич» шел тяжело, переваливаясь на ухабах, словно сытый медведь. Мы оставили город позади — с его брусчаткой, колоколами и напомаженными физиономиями, которые улыбались мне в лицо, а за спиной шептались о «выскочке с грязными руками».
Тракт здесь, ближе к прииску, был уже не тот, что казенный екатеринбургский. Моя дорога. Укатанная гусеницами, просыпанная галькой там, где раньше тонули телеги, но всё же лесная, дикая. Тайга подступала к обочинам плотной стеной, уже тронутой сентябрьской ржавчиной.
Я сидел за рычагами, чувствуя привычную дрожь машины. Это успокаивало. Железо не врет. Оно либо работает, либо ломается, третьего не дано. В отличие от людей в дорогих фраках.
Рядом, на жесткой скамье, укутанная в мою старую, пахнущую дымом и маслом овчину, дремала Аня.
Странно было видеть её здесь, в кабине вездехода, после того блеска, в котором мы кружились вчера. Свадебное платье осталось в городе, упакованное в чехол, как музейный экспонат. На ней было простое, дорожное, а на голове — смешная вязаная шапочка, которую она натянула по самые брови.
Голова её то и дело моталась в такт рывкам машины. Я старался вести «Ерофеича» мягче, хотя на такой дороге это было задачей для виртуоза.
В её сне было такое доверие, что у меня защемило где-то под ребрами. Она бросила всё: балы, дядюшкины миллионы, столичные перспективы. Ради чего? Ради того, чтобы трястись на вездеходе посреди глухомани с мужиком, который даже во сне бормочет про форсунки.
Я скосил глаза. Ресницы у неё длинные и темные. Под глазами тени — устала. Свадьба вымотала нас обоих похлеще, чем аврал на прорывке шлюза. Но теперь всё позади. Впереди — только лес, работа и мы.
За все свои две жизни — прошлую, с «ТРЭКОЛами» и вахтами, и эту, с золотом и револьверами — я не чувствовал такого абсолютного штиля внутри. Словно буря, которая гнала меня вперед все эти месяцы, вдруг улеглась, и паруса наполнились ровным, попутным ветром.
Впереди показался знакомый поворот. «Чёртов овраг», — отметил я машинально, сбавляя ход.
— Приехали? — сонно пробормотала Аня, не открывая глаз и только удобнее устраиваясь.
— Почти. Ещё верста, и дома.
— Дома… — эхом повторила она и улыбнулась во сне.
Когда мы выкатились на плац перед лагерем, уже смеркалось. Но темноты не было.
Небо над «Лисьим Хвостом» полыхало. Огромные костры — не рабочие, технологические, а праздничные, сложенные шалашом в человеческий рост, — рвали сумерки в клочья. Искры летели к звездам, смешиваясь с дымом.
Едва гусеницы лязгнули, останавливаясь, как тишину разорвал слитный, многоголосый рев.
Это не был тот вежливый гул, что в Дворянском собрании. Это был ор. Дикий, радостный и искренний.
— Хозяин вернулся! — басил кто-то.
— Ура-а-а!
Я заглушил двигатель. В наступившей относительной тишине (если не считать рева толпы) гулко бахнул выстрел. Я дернулся к кобуре, но тут же расслабился.
На крыше кузницы стоял Архип с ружьем, направленным в зенит. Бах! Второй ствол.
— Салют, вашу мать! — заорал кузнец, сверкая зубами в свете костров.
Мы вылезли из кабины. Аня пошатнулась спросонья, и я подхватил её, ставя на землю.
На плацу, прямо на утрамбованной земле, где обычно строятся смены, стояли столы. Длинные ряды грубо сколоченных досок, которые даже не пытались накрыть скатертями. Да и зачем? Дерево было выскоблено до желтизны.
И столы эти ломились.
Здесь не было рябчиков и французского шампанского. Здесь стояли ведерные котлы, от которых валил пар. Гречневая каша с тушенкой — той самой, что мы научились катать в банки. Жареная оленина большими кусками. Горы мочёной брусники в берестяных туесах. Хлеб — черный, испеченный видимо только сегодня. И штофы. Зеленое стекло поблескивало в свете огня через каждые полметра.
— Ну, Андрей Петрович, Анна Сергеевна! — навстречу, расталкивая народ, вышли Черепановы.
Мирон держал в руках гармонь, развернув меха во всю ширь, а Ефим смотрел на нас с какой-то детской, недоверчивой радостью.
— Ждали! — крикнул Мирон. — Думали, загуляете в городе!
— Где ж мы загуляем, когда тут такое? — рассмеялся я, обводя рукой пиршество.
К нам подошел Игнат. Он был уже успел сбросить парадный мундир и был лишь в простой рубахе, расстегнутой на вороте, но зато при шашке. В руке он держал здоровенную глиняную кружку.
— Тихо! — гаркнул он так, что даже костры, казалось, притихли.
Народ замер. Сотни лиц — чумазых, обветренных, шрамы, бороды, молодые и старые — все они смотрели на нас. На меня и на Аню.
Здесь были все. Мои «старики» — Семён, Петруха, Ванька. Мастера с Невьянска, которых я переманил правдой и рублем. Угрюмые староверы, веселые каторжане, бывшие солдаты.
Игнат поднял кружку.
— Я речей красивых говорить не умею, — начал он, глядя мне в глаза. — Я солдат. Мое дело — чтоб враг не прошел. Но скажу одно. Андрей Петрович… Ты нас людьми сделал. Не скотиной рабочей, а людьми. А ты, Анна Сергеевна… — он повернулся к Ане, и голос его дрогнул, став вдруг мягким, почти отеческим. — Ты за ним в огонь пошла. И в грязь нашу, и в мазут. Значит, настоящая.
Он вдохнул и рявкнул:
— За командира и его жену! Чтоб снаряды летели мимо, а золото — в карман! Ура!
— Ура-а-а! — подхватила площадь.
Кружки сдвинулись. Я принял чью-то протянутую тару, плеснул туда из штофа. Ане сунули стакан с чем-то красным — морс, кажется.
  
Мы выпили. Самогон обжег горло, провалился горячим комом, вышибая слезу и усталость.
А потом началось то, чего не увидишь ни в одном столичном салоне.
Жизнь. Грубая, яростная и веселая жизнь.
Мирон рванул меха гармони, и она взвизгнула, выдавая «Барыню». Кто-то свистнул в два пальца. Парни пошли в пляс, взбивая сапогами пыль. Девки из поселенцев, хохоча, присоединились к кругу.