От слова «худо»

А ведь он действительно много значил для Анны Борисовны… Портрет, имею в виду. Это та частичка, которая ещё связывала на этой земле с её Николаем. Кто бы чего не говорил – а фотографии, пусть даже самые качественные, не в силах передать характер человека, его душу.
Смотря сейчас на портреты в мастерской, я не могла понять, почему именно тот долгое время был для меня особенным, не только оттого, что первый… Возможно именно благодаря ему я стала портретисткой, задвинув на второй план так манившие меня пейзажи и, набившие оскомину во время учёбы, натюрморты.
  
Что-то привлекало меня в нём до сих пор… Как и в истории его написания.
***
Было раннее утро, когда я начала писать портрет Николая. Анна Борисовна уже ушла на рынок за продуктами – она любила ходить рано, пока толпы нет и овощи свежие. Я осталась одна в квартире, поставила мольберт у окна в своей комнате, закрепила холст и долго смотрела на фотографию.
Края потрёпаны, в правом углу – жёлтое пятно, словно её часто брали в руки. Мужчина лет сорока смотрел прямо в объектив, серьёзно, но без напряжения. Костюм тёмный, рубашка белая, галстук. Волосы аккуратно зачёсаны назад и слегка набок. Лицо обычное – не красивое в классическом смысле, но притягательное. С характером.
Я никогда его не видела живьём. Не слышала голоса, не знала, как он ходит, смеётся, хмурится. Всё, что у меня было – это фотография и рассказы Анны Борисовны.
– Он был тихим, – говорила она, когда мы сидели на кухне за чаем. – Не из тех, кто громко говорит или в центре внимания. Но когда он что-то говорил, все слушали. Потому что знали: если Коля говорит – значит, это важно.
Она улыбалась, вспоминая:
– Познакомились мы на танцах. Я стояла у стены, боялась, что меня никто не пригласит. А он первым подошёл, протянул руку и сказал: «Разрешите?» Так просто, без красивых слов. И мы танцевали потом всю ночь.
– Он хорошо танцевал? – спросила я.
– Ужасно, – засмеялась Анна Борисовна. – Наступал мне на ноги каждую минуту. Но мне было всё равно. Потому что смотрел он на меня так, будто я – единственная в мире.
Я слушала и пыталась представить. Молодая Анна Борисовна – наверняка красавица, судя по тому, как сияли её глаза, когда она вспоминала. И этот Николай, неуклюжий, серьёзный, влюблённый.
– Он рисовал меня, – продолжала она. – Постоянно. У него были альбомы, набитые моими портретами. Я говорила: «Коля, хватит, надоело!» А он: «Как может надоесть рисовать красоту?»
Она достала из шкафа старые альбомы, показала. Карандашные наброски, акварели, пастель. Десятки лиц – одно и то же, но каждый раз разное. Молодая Анна Борисовна смеётся, грустит, смотрит в сторону, читает книгу, спит. Он рисовал её в разных состояниях, ловил каждое настроение, каждую эмоцию.
– Почему он не стал художником? – спросила я. – Он же так хорошо рисовал.
Анна Борисовна закрыла альбом, погладила рукой обложку.
– Деньги, – ответила она просто. – У нас были дети. Мальчик и девочка. Их надо было кормить, одевать, в школу отправлять. На заводе платили стабильно. А искусство... Коля говорил: «Искусство – это роскошь. Роскошь, которую я не могу себе позволить».
– Но он же продолжал рисовать. По вечерам.
– По вечерам, – кивнула она. – Когда дети спали, когда дела по дому были сделаны. Он садился за стол с лампой и рисовал до часу ночи. А в шесть вставал на смену.
– Не жалел?
Анна Борисовна задумалась, посмотрела на фотографию.
– Не знаю. Никогда не говорил. Но иногда, когда смотрел на свои рисунки, в глазах была такая тоска... Будто он видел другую жизнь, ту, что могла бы быть. Но выбрал нас. И не жалел о выборе. Тосковал, может. Но не жалел.
Эти слова засели в моей голове и вспоминались потом ещё долго. «Выбрал нас. Тосковал, но не жалел».
Я не могла себе представить такой выбор. Отказаться от искусства ради семьи? Это было за гранью моего понимания. Для меня искусство и было жизнью. А всё остальное – фон, необязательный декор.
Но Николай выбрал иначе. И Анна Борисовна любила его за это. Любила так сильно, что через пять лет после его смерти всё ещё не могла о нём говорить без слёз.
***
Я начала портрет с глаз.
Это странный подход – обычно начинают с общей композиции, с наброска всего лица. Но мне казалось важным начать с глаз. Потому что именно в них читается душа. Именно глаза отличают портрет от фотографии – они либо живые, либо мёртвые.
Я смешивала краски на палитре, добавляя серого, охры, капельку белил. Чёрно-белая фотография не давала подсказки о цвете, приходилось додумывать. Анна Борисовна говорила: «Глаза у него были тёмные, почти чёрные, но с тёплым отливом. Как у доброго медведя».
Доброго медведя.
Я улыбнулась, представляя. И положила первый мазок.
Работа шла медленно. Каждый раз, когда я думала, что поймала выражение, оно ускользало. Глаза получались то слишком холодными, то слишком пустыми, то чересчур интенсивными. Я переписывала снова и снова, соскабливая краску мастихином, начиная заново.
Анна Борисовна заходила, стояла за моей спиной, молчала. Я чувствовала её присутствие – тихое, ненавязчивое, но важное. Словно она передавала мне что-то невидимое, что-то, что нельзя объяснить словами.
– Он был добрый, – говорила она вполголоса. – Очень добрый. Никогда не повышал голос. Даже когда злился, просто молчал. Уходил на балкон, стоял, смотрел на город. Потом возвращался и говорил: «Прости. Я неправ был». Даже если был прав.
Я слушала и продолжала писать. Добавляла мягкости в линии, убирала резкость. Глаза постепенно оживали. Становились тёплыми, внимательными. Смотрящими с пониманием.
– Вы его очень любили, – сказала я тихо.
– Всю жизнь, – ответила она просто. – И буду любить до конца. Смерть не отменяет любовь, понимаешь? Он ушёл, но я всё равно просыпаюсь и иной раз думаю: «Надо сварить Коле кофе». Или вижу что-то интересное по телевизору и начинаю поворачиваться к нему: «Коль, смотри!» А потом вспоминаю. И каждый раз – как заново.
Я кивнула, хотя не понимала. Как можно так любить? Так, что даже смерть не разрывает связь?
– У тебя когда-нибудь был кто-то? – опять спросила вдруг Анна Борисовна.
– Нет, – ответила я, продолжая работать над портретом. – Не знаю. Мне всегда казалось, что это лишнее. Что любовь будет отвлекать от главного.
– От живописи?
– Да.
Анна Борисовна вздохнула.
– Коля тоже так думал, когда мы познакомились. Говорил: «Мне не нужны отношения, мне нужно рисовать». А потом влюбился. И понял, что одно другому не мешает. Наоборот – помогает. Потому что любовь даёт смысл. Без неё искусство – просто краски на холсте.
– Но он же бросил рисовать, – возразила я. – Ради вас, ради детей.
– Не бросил. Изменил приоритеты. Это разные вещи. – Она подошла ближе, посмотрела на портрет. – Он рисовал для меня. Не для выставок, не для признания. Для меня. И это делало его счастливым.
Я молчала, не зная, что сказать.
– Ты рисуешь для кого-то? – спросила она.
– Для себя, – ответила я честно.
– Вот в этом и разница.
Она ушла, нежно улыбнувшись, а я осталась перед холстом, и её слова крутились в голове: «Ты рисуешь для себя. Вот в этом и разница»
***
Через три недели портрет Николая был готов. Это был холст среднего размера, 60 на 80 сантиметров. Масло. Полуфигурный портрет – лицо, плечи, часть торса. Фон тёплый, охристый, будто вечернее солнце льётся из окна. Костюм тёмный, но не мрачный. Рубашка белая с лёгким кремовым оттенком. Галстук.
Но главное – лицо.
У меня не было задачи или желания скопировать фотографию. Я слушала Анну Борисовну и писала то, что слышала. Доброту в глазах. Спокойствие в складке губ. Достоинство в посадке головы. Любовь – в самом выражении, в том, как он смотрел с холста. Словно видел кого-то дорогого.
  
Анна Борисовна, усмирив слезы, шагнула ближе, протянула руку, почти коснулась холста, но остановилась в последний момент.