От слова «худо»

А я хотела, чтобы он спросил меня. Чтобы он сказал: «Лена, что ты хочешь? Кем хочешь быть?» Чтобы он встал на мою сторону, сказал матери: «Пусть рисует, если хочет. Пусть пробует».
Но это было не в его характере: сколько себя помню, он всегда был где-то в тени у матери – с одной стороны, у него вроде бы было право голоса, а с другой – он никогда этим правом не пользоваться. Мне трудно представить, что творилось у него в душе, какая буря эмоций там должна была быть, раз он никогда не давал ей вырваться наружу.
  
Его молчание жутко обидело меня тогда. Хотелось встряхнуть его за плечи и закричать: «Ну же, папа, поддержи меня! Ты разве не понимаешь, как это для меня важно?!» Я знала, сделай я так, это не привело бы ни к чему хорошему: мать бы это никак не смягчило, а вот отношения между нами всеми накалились бы ещё сильнее.
***
После того вечера мать перестала со мной говорить о будущем. Просто перестала. Словно меня не существовало. Она готовила ужин, стирала, ходила на работу, но когда смотрела на меня, взгляд её был пустым, отстранённым. Это была известная манипуляция – наказание молчанием. Она делала так всякий раз, когда я не убрала игрушки по её просьбе или не помыла пол в коридоре, потому что наша очередь дежурить.
Тот разговор дал ей ещё один повод, и он был более веским, чем неубранные игрушки или невымытый пол. Я стала для неё проблемой, которую она решила игнорировать, надеясь, что та сама рассосётся. Но проблема не рассосалась.
Я продолжала рисовать. В школе, дома, на улице. Рисовала одноклассников, учителей, прохожих. Рисовала улицы, дома, деревья. Заполняла блокнот за блокнотом, и каждый раз чувствовала, что становлюсь лучше. Линии увереннее, цвета точнее, композиция продуманнее.
Катька Тимашевская стала кем-то вроде подруги. Не близкой, но той, с которой можно поболтать на перемене. Она перестала надо мной смеяться, а однажды даже защитила, когда кто-то из мальчишек назвал меня замарашкой.
– Отвали, Коля, – сказала она. – Ты через двадцать лет будешь механиком в автосервисе, а она – знаменитой. И тогда пожалеешь, что был таким придурком.
Мальчишка обиделся и ушёл, а я посмотрела на Катьку с благодарностью.
– Спасибо.
– Да ладно, – она махнула рукой. – Просто не люблю, когда людей обижают. Особенно тех, кто что-то умеет.
– Ты думаешь, я правда стану знаменитой?
Она задумалась, посмотрела на меня серьёзно.
– Не знаю. Но если будешь очень стараться – может, и станешь. Только учти: это будет тяжело. Моя тётя в театре работала костюмером. Говорила, что все эти артисты, художники – они по-другому живут. Не как нормальные люди. У них всё... как-то интенсивнее. И счастье, и несчастье. Ты готова к такому?
Я кивнула, хотя не понимала тогда, что она имела в виду.
Теперь понимаю.
***
Я подошла к окну. Рассвет окрасил небо в бледно-розовый. Город просыпался – включались огни в окнах, на улицах появлялись первые прохожие, спешащие на работу.
Те самые нормальные люди, с нормальной жизнью. Они идут на работу, возвращаются домой, обнимают детей, ужинают с семьями. У них есть привязанности, обязательства, любовь.
А у меня – только краски. То, к чему я тянулась всю жизнь и то, что с лихвой перевесило всю эту нормальность, которую мне желали другие.
Катька была права. Это тяжело – жить интенсивнее. Когда счастье ярче, а несчастье – глубже. Когда всё, что ты чувствуешь, превращается в картину, но сами чувства куда-то ускользают, теряются в процессе.
Я четко выбрала этот путь в тринадцать лет, когда мать сказала: «Не буду тебя поддерживать». Может это было подростковым бунтом, а может ошибкой или же судьбой.
Но всё это привело меня в ту точку, где я нахожусь сейчас: одна, в мастерской, заполненной холстами и пустотой.
4 
Солнце поднималось всё выше, и мастерская наполнялась светом. Тем самым утренним светом, который я всегда любила больше всего – холодным, чистым, безжалостным. Он выхватывал каждую деталь, каждую пылинку в воздухе, каждую трещину на холсте.
Я налила себе ещё кофе – уже третью чашку за утро – и вернулась к окну. Внизу, на улице, женщина вела за руку ребёнка в детский сад. Девочка лет пяти, в красной курточке, тащила за собой плюшевого медведя. Мать что-то говорила ей, наклонившись, девочка кивала, и они шли дальше, скрываясь за углом дома.
Снова нормальная жизнь нормальных людей. Мать и дочь. Утро, детский сад, работа, возвращение домой, ужин, сказка на ночь. Простая, понятная траектория.
Могла ли я так? Если бы выбрала иначе?
Скорее нет, чем да. Потому что в семнадцать лет я сожгла за собой все мосты.
***
Это случилось в мае. За месяц до выпускного.
Я уже точно знала, чего хочу и чего не хочу. Знала с той самой осени, когда случайно увидела объявление о наборе в художественное училище имени Сурикова при институте. Четыре года обучения, общежитие для иногородних, возможность получить высшее образование после. Это было всё, о чём я мечтала.
Документы нужно было подать в июне, экзамены – в июле. Вступительные: рисунок, живопись, композиция. Я готовилась сама, по книгам из библиотеки, рисовала каждый день – гипсовые головы, натюрморты, портреты. Катька иногда позировала мне после уроков, сидела на стуле в пустом классе, пока я ловила свет из высоких окон.
– Поступишь, – говорила она уверенно. – Ты же хорошо рисуешь.
– Не знаю, – отвечала я. – Там конкурс большой. Со всей страны приезжают.
– Поступишь. У тебя получится.
Её вера в меня придавала мне сил. Подумать только, в меня верила девочка, которая несколько лет тому назад и подругой-то мне не была.
Но всё упиралось в одну огромную проблему – документы. Чтобы подать заявление, нужен был аттестат о среднем образовании, паспорт и согласие родителей – мне ещё не было восемнадцати.
Согласие родителей.
Я откладывала этот разговор до последнего. Надеялась, что мать смирилась, что за четыре года она передумала, увидела, что это не блажь, а настоящее желание. Но в глубине души знала: не смирилась.
В тот майский вечер, когда отец пришёл с работы, мать готовила ужин на кухне, я сидела за столом с учебником истории – готовилась к экзаменам. Они были уже через неделю, но меня почти не волновали. Мне не нужны были хорошие отметки для поступления в обычный вуз. Мне нужно было только одно – художественное училище.
– Мам, – сказала я, когда она принесла тарелки. – Пап. Мне нужно с вами поговорить.
Мать замерла на полпути к столу. Я редко заводила разговоры первой, предпочитала как и отец, не привлекать к себе лишнего внимания, пока меня не спросили. Поэтому она сразу заподозрила неладное, это отразилось у неё на лице. Отец нехотя поднял глаза от газеты.
– О чём? – спросила мать настороженно.
– Я решила. Куда буду поступать.
Мать медленно поставила тарелки на стол, села. Лицо её было непроницаемым: в глубине души она надеялась, что я выберу один из «серьёзных» вузов, которые советовала мне она и её коллега, но, думаю, понимала, что моё решение осталось неизменным.
– И куда же?
– В художественное училище. Имени Сурикова.
Тишина. Тишина, которая говорила больше любых слов. Я почувствовала как колотится сердце у меня в груди, как ладони становятся влажными. Я ощущала себя так, словно совершила гадкий проступок и вот пришло время признаться в нём. Но я не совершала… Это был мой выбор и я имела на него право.
Отец сложил газету, положил на край стола. На секунду мне показалось, что он возьмёт слово первым, мне было очень интересно, что он скажет. Если реакцию матери я знала наперёд, то его мысли мне были неведомы. Он всегда был для меня немного человеком-загадкой, хоть мы и жили под одной крышей. Но он лишь откашлялся, не сказав ни слова после.
  
Мать же смотрела на меня так, словно я только что сказала, что собираюсь на Марс.
– Лена, – начала она, и голос был ровным, но я слышала напряжение под этим спокойствием. – Мы же говорили об этом. Много раз говорили.