От слова «худо»

Ночевать приходилось в вокзальных залах ожидания: благо за эти две ночи я не нарвалась на неприятности и даже не угодила в лапы милицейского патруля. Только потом поняла, как же несказанно мне повезло и как судьба, оказывается, ко мне благосклонна.
На третий день я зашла в кафе на окраине – там висело объявление: «Требуется официантка». Меня взяли без вопросов, когда я сказала, что готова работать за минимальную зарплату и на любом графике. Начинать можно было сразу.
  
Хозяйка, женщина лет пятидесяти с крашеными рыжими волосами и усталым лицом, посмотрела на меня оценивающе.
– Где живёшь?
– Пока нигде.
– Сбежала из дома?
Я кивнула. Она вздохнула, покачала головой, но как будто бы вовсе не удивилась.
– Ладно. Поработаешь неделю, посмотрю, как справишься. Если нормально – помогу с жильём. У меня есть знакомая, сдаёт комнаты студентам за недорого. А пока ночуй тут, в каморке, раскладушка там имеется. Не хоромы, конечно, но тебе-то в твоей ситуации жаловаться грех.
– Спасибо, – выдохнула я.
– Не благодари раньше времени. Работа тяжёлая. Думаешь, выдержишь?
– Выдержу.
И я правда выдержала.
Работала с утра до вечера, мыла полы, носила тарелки, улыбалась посетителям, хотя ноги гудели, а спина ныла. Руки пахли моющим средством и жареным маслом, но вечерами, когда я приходила в крошечную комнату, которую сняла через неделю, я всё равно рисовала.
Комната была на первом этаже старого дома, окно выходило на нежилое строение, света почти не было. Из мебели только кровать, стол, стул и небольшой шкафчик для одежды. Ванная и туалет – общие на этаже. Но это было моё. Мои четыре стены, где никто не говорил, что я трачу жизнь впустую.
Я расставила краски на столе, повесила на стену первый рисунок – вид из окна, серый подвал и кусочек неба сверху. Не самый вдохновляющий пейзаж, но честный.
Ночами, когда город засыпал, я садилась к столу с кистью в руках и рисовала. Рисовала всё, что видела за день: лица посетителей кафе, улицы, дома, себя в зеркале. Рисовала до тех пор, пока глаза не слипались, а пальцы не переставали слушаться.
Родители не искали меня. Мне было больно от того, как со мной поступили: вычеркнули из жизни даже не попытавшись понять. В особенно тяжёлые смены в кафе, после которых я без сил падала на кровать, я мечтала, что мать придёт ко мне или хотя бы позвонит, чтобы извиниться и сказать, как была не права. Эти мечты рассеивались с каждым днём всё сильнее – она даже не пыталась найти меня, молчание с той стороны было полным.
В июне исполнилось восемнадцать. Я пошла в училище, подала документы сама, без согласия родителей. Прошла экзамены – те самые – рисунок, живопись, композицию. Результаты объявили в конце июля.
Я поступила.
Когда увидела свою фамилию в списках, стоя у доски объявлений в вестибюле училища, колени подогнулись. Я опустилась на корточки прямо там, на полу, обхватила голову руками и дала себе минуту слабости.
Я поступила.
Рядом радовались другие абитуриенты – обнимали родителей, смеялись, плакали от счастья. А я сидела одна, в выцветшей футболке и джинсах, с руками, которые всё ещё пахли моющим средством, и думала: я сделала это. Сама.
Я гордилась собой, но вместе с тем чувствовала необъяснимую пустоту. Вероятно из-за того, что с кем было разделить эту радость. Рассказала Катьке, конечно, но это было уже сильно позже. А вот так, в моменте, поделиться нахлынувшими эмоциями было не с кем.
Поддавшись порыву, я вышла на улицу, дошла до ближайшего таксофона, набрала домашний номер. Гудки. Раз, два, три... Трубку взял отец.
– Алло?
– Пап, это я.
Примерно минуту я слушала тишину и постепенно трезвела от захватившей меня эйфории. Не надо было звонить, зачем я…
– Лена?
– Я поступила, – быстро выпалила я. – В художественное, как мечтала. Я поступила.
Ещё одна тишина, на сей раз дольше. Она заставила окончательно разувериться в правильности моего эмоционального порыва. Вновь мои ожидания не оправдались. Но ведь они мои… отец и не был обязан их оправдывать.
– Пап, ты слышишь?
– Слышу, – голос его был глухим и безэмоциональным. – Поздравляю.
– Можно я приду? Заберу остальные вещи?
– Подожди.
Я слышала, как он разговаривает с кем-то – наверное, с матерью. Потом снова его голос:
– Приходи в субботу днём. Мать будет на работе.
– Хорошо. Спасибо.
Я повесила трубку и стояла ещё несколько минут, глядя на телефон. Он не сказал, что гордится, а я так хотела это услышать. Хотела, чтобы он назвал меня доченькой, что случалось разве что в детстве… Хотела, чтобы сказал как ждёт меня, что всегда будет мне рад. Но он произнёс только это сухое: «Приходи в субботу».
Но и это было лучше, чем совсем ничего.
***
Я всё ещё стояла у окна, сжимая в руках остывшую чашку кофе, освобождаясь от воспоминаний о своей непростой юности.
Семнадцать лет. Побег. Первая комната, первая работа, первая победа.
Я думала тогда, что вот оно – начало. Путь большинства творческих людей непрост и тернист, но за ним открываются бесконечные возможности. Думала, раз я смогла пережить это, то теперь уж мне всё по плечу.
Но я не знала, что такая желанная мной свобода – это ещё и одиночество. Что каждая победа, и маленькая, и большая, будет праздноваться в пустой комнате. Что с каждым годом пропасть между мной и остальным миром будет становиться всё шире.
Не знала, что через двадцать с лишним лет я буду стоять вот так – одна, в мастерской, полной картин и пустоты, и думать: а стоило ли оно того?
Стоило ли?
5 
День тянулся невыносимо долго. Я пыталась заставить себя что-то делать – разобрать какие-то свои бумаги, на которые вечно не хватало времени, вымыть кисти, да хотя бы убраться в мастерской. Но руки не слушались, мысли разбегались, и я снова оказывалась терялась в лабиринтах воспоминаний, лишь иногда глядя на Фёдора, словно он мог вдруг ожить и объяснить мне всё.
К вечеру я сдалась. Легла на диван, не раздеваясь, натянула на себя плед до самых ушей и закрыла глаза.
Но сон не шёл, несмотря на то, что я не сомкнула глаз ночью.
Вместо сна приходили моменты из очень далёкого прошлого – одно за другим, как слайды старого диапроектора. Щёлк – и вот я в той первой комнате, крошечной, пахнущей сыростью. Щёлк – и вот Анна Борисовна стоит в дверях с чашкой чая. Щёлк – и я рисую портрет её умершего мужа при свете настольной лампы.
Анна Борисовна.
Я не вспоминала о ней уже много лет. Но сейчас, лёжа в темноте, я вдруг отчётливо вспомнила её лицо – морщинистое, усталое, но с добрыми заботливыми глазами. И голос, мягкий, чуть хрипловатый от возраста и сигарет, которые она курила тайком на балконе.
***
Это случилось через полгода после поступления в училище.
Комната, которую я снимала, была дешёвой по одной причине – она была ужасной. Сырость, плесень в углах, окно, которое летом не открывалось вовсе, а зимой, наоборот, не закрывалось как следует, и холод, от которого не спасало даже старое ватное одеяло. Я болела постоянно – то простуда, то бронхит, то что-то ещё. Работала, училась, рисовала, почти не спала, почти не ела. Деньги уходили на краски, холсты, оплату комнаты. На еду оставались какие-то копейки, но тогда меня это устраивало – я не привыкла шиковать. Уходя из дома я прекрасно понимала, что придётся затянуть пояс потуже, чтобы просто выжить, просто дойти до конечной и очень желанной точки, которую я себе обозначила.
Хозяйка комнаты – злобная старуха, которая жила этажом выше – постоянно повышала цену. То за электричество, то за воду, то просто потому что так захотелось. Я платила молча, потому что искать другое место не было ни времени, ни сил. Благо, она никогда не приходила без предупреждения и никогда не вторгалась в мое пространство – я это очень ценила.
  
Однажды утром – мне было восемнадцать с половиной – я проснулась от того, что не могла дышать. Ужасное чувство, когда лишаешься того, что умел делать по умолчанию… умел, а теперь вдруг не можешь, и не знаешь, что с этим делать. Помню, горло горело безумной болью, в груди хрипело, температура была такая, что руки дрожали, а пот лился ручьём. Я попыталась встать, добрести до кухни за водой, но ноги подкосились. Я упала прямо на пол, и последнее, что осталось в памяти тогда – холодный линолеум под щекой и мысль: «Надо встать. Надо идти на учёбу».