Дни искупления
Рано утром она села в автобус и поехала в Форли – город, который люди называли Большим, потому что, приезжая туда, видели начало, но не видели конца. Мать заглянула к лавочнику и в хозяйственный магазин, но нигде не нашлось такой странной вещи. Под конец она встретила знакомую из Кастрокаро, которая работала служанкой. Девушка сказала, что ее хозяйка покупает столовое серебро в лавке за Порта-Котоньи, куда привозили товар из Болоньи, и мать отправилась туда. Она взглянула на свое отражение в стеклянных витринах, с горечью осознала тяжесть и смрад своей нищеты, а затем спросила у приказчика, есть ли у него серебряный ночной горшок.
Он порылся на полках.
– Вот. Это не ночной горшок, а конфетница.
– А… что?
Он объяснил ей, для чего служит конфетница. Она подумала: «Подойдет для малой нужды» – и спросила:
– Сколько стоит?
– Четыреста лир.
У матери закружилась голова.
– Заберу за триста.
– Триста пятьдесят.
– Ладно.
Она вернулась в Кастрокаро, дождалась вторника – дня скотного рынка – и пошла продавать свинью, которую граф Морелли подарил отцу в награду за его службу.
Когда отец увидел конфетницу и не увидел свинью, он застыл в недоумении, а потом с яростью набросился на мою мать.
– Ты что, с ума сошла! – заорал он, схватив ее за волосы, и толкнул ее к буфету. – Ты издеваешься надо мной?!
Он ударил ее головой об угол, и кровь брызнула ей на лицо.
– Как же я рада, что чуть не убила вас тогда! – прошипела мать.
В глазах у нее темнело, она теряла сознание.
– Вот и прикончила бы меня, раз подвернулась возможность, – меньше бы мучился!
Мать закрыла глаза, а когда открыла их снова, лежала в постели с перевязанной головой и висевшей плетью рукой. В таком состоянии она провела целую неделю. На восьмой день начались месячные, она достала конфетницу, спрятанную в буфете, села на нее и сделала то, что велел ей Дзамбутен.
Я родилась 10 июня 1924 года, ровно через девять с половиной месяцев, когда Большой колокол пробил полдень.
2
Мой отец только что вернулся из Тарасконе, когда Фафина произнесла:
– Девочка. Живая.
Он бросил взгляд на жену:
– Дай ей короткое имя – на могильной плите больше нет места, – и пошел в кабак спорить с социалистами.
Они говорили, что фашисты выиграли выборы с помощью дубинок, закона Ачербо и махинаций и что об этом заявил даже депутат Маттеотти на заседании палаты в Риме, а разъяренный отец отвечал, что дуче перебил бы всех их, идиотов, как собак.
Мать и Фафина понесли меня крестить в приход к дону Феррони, который посоветовал назвать меня Редентой – что означает «спасенная».
– Если умрет, будет спасена Создателем. Если выживет, значит, спасется от проклятия греха, из-за которого погибли ваши другие дети.
Все в Кастрокаро ждали, умру я или нет, но и вечером, и на следующее утро я все еще была жива. Когда пришел отец, мать сказала:
– Девочка жива, мы ее покрестили.
– Ну что ж, – ответил он и сел за стол, не глядя ни на кого, еще более раздраженный, чем обычно.
Фафина спросила:
– Вы даже не хотите узнать, как ее назвали? Что у вас, черт возьми, в голове?
Он налил себе выпить и проговорил:
– Маттеотти.
В Кастрокаро только что дошли известия о его похищении.
– Что случилось? Его убили?
– Надеюсь. Может, научится не лезть не в свои дела.
Прошла неделя, месяц, два. В городке не переставали говорить: «Девчонка и до дня святого Роха не доживет», но в день святого Роха я все еще была жива, а вот депутата Маттеотти – от которого остался один скелет – именно в тот день нашли мертвым в лесу Квартарелла под Римом.
Хотя мать никому не рассказывала о том, что ходила к Дзамбутену, в Кастрокаро об этом знали все. Или придумали себе – что, впрочем, было одним и тем же. Разнесся слух, что Дзамбутен наложил на нее заклятие черной магии, чтобы она смогла родить меня: ведь он жил с монахами, а кто, как не Бог, знает дьявола лучше всякого другого? И люди решили, что небольшая часть семейного злосчастья осталась на мне: та же роковая судьба моих братьев, умерших до крещения, рано или поздно проявит себя. Оставалось только ждать – как и когда.
Я неподвижно лежала в колыбели с широко раскрытыми глазами. Не плакала, не спала, не ела: все время глядела в потолок, туго спеленутая с головы до ног. Каждый раз, когда Большой колокол отбивал часы, мать прижимала меня к своей переполненной молоком груди, и я медленно сосала, уткнувшись лицом в ее теплую плоть, ровно столько, чтобы не умереть. А потом снова лежала без единого звука, уставившись в никуда.
Через две недели мать вернулась на рынок. Она устраивала меня в тележке между мешками с люпином и разговаривала с людьми.
– Бедняжка, что-то с ней не так, – говорили они.
– Это все порча, – спокойно повторяла мать, прикладывая меня к груди.
– Зато у нее красивое личико, – добавляли они, и в этом «зато» чувствовалось их сочувствие: «Зато она хорошая», «Зато она спокойная».
Зато она не такая, как все.
– Почему она не плачет? – спрашивал вечером отец.
– Заплачет. Все женщины рано или поздно плачут.
Он щипал мне ножки или проводил по мне прутиком, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию. Я закрывала глаза и едва слышно постанывала.
– Может, она немая? – предполагал он.
Или:
– Может, она слепая?
– Говорю вам, это порча.
– Может, она просто слабоумная и теперь, раз уж родилась, придется с этим жить?
Наступила Страстная пятница. Мать взбивала шесть яиц на кухне, готовя тесто для пасхальной лапши. Услышав стук в дверь, она пошла открывать и увидела перед собой сержанта Белли.
– Чего вы хотите? – спросила она, стоя в дверях.
– Адальджиза, вам придется пойти со мной.
Она пронзила его взглядом, в котором злость и презрение слились воедино.
– Как? Куда?
Сержант Белли был родом из Южной Италии, жил в Кастрокаро один, вдали от жены и детей, и однажды, во время драки у Фраччи́, остановил анархиста, который чуть не разбил стулом голову моего отца. Он был хорошим человеком.
– Вы сами знаете куда. Откладывать больше нельзя.
– Но почему? У меня все хорошо, кому надо, меня уже простил.
– Преступление серьезное, Адальджиза. Одного прощения недостаточно.
Тогда она бросилась в спальню и выхватила меня из колыбели так, что я подлетела в воздух.
– Дитя хотите убить? Я все еще кормлю ее грудью!
– Возьмете ребенка с собой. Будете кормить в камере в Рокка-ди-Равалдино.
Сержант сделал пару шагов к матери, но она не дрогнула.
– Я не могу! Я снова беременна!
Она отступила на шаг и одним движением задрала подол, обнажив круглый живот над холщовыми трусами. Сержант торопливо отвернулся.
– Покройтесь, матерь Божья!
– Женщина, которая носит ребенка, не может сидеть в тюрьме.
Сержант вспотел от злости. Он представил, как придется устраивать роды в крепости Рокка-ди-Равалдино, где не было ни кроватей, ни белья, ни малейшей возможности позаботиться о роженице.
– Верно, – сказал он. – Но как только вы родите, вам все равно придется сесть в тюрьму. Таков закон.
– Закон – как кожа на барабане: тянется во все стороны.
– И это правда, – признал он и развернулся, чтобы уйти.
– С кем вы обедаете на Пасху? – спросила мать, когда сержант уже стоял в дверях.
– Ни с кем.
– Тогда приходите к нам, – и мать вернулась к тесту.
Марианна, первая из моих живых сестер, родилась в сентябре 1925 года, а я так и лежала, как бревно, на своем матрасике – не ходила и не говорила.
– И что, к черту, я буду делать еще с одной дочерью?! – рявкнул отец, рыча от злости.
– Будете молчать и заботиться о ней.
Мать пристроила ее ко мне в деревянную колыбель, ногами к моей голове, но Марианна расплакалась и раскричалась. Она не успокоилась, пока мать не взяла ее к себе в постель, положив между собой и отцом.