Одиночка. Том VI (СИ)
Холодный промозглый воздух обжигал лицо после тепла особняка. Ветер гнал по двору листья и пыль. Катя остановилась рядом, не спрашивая, просто ожидая. Я повернулся к ней, глядя на серые стены соседних зданий.
— «Бор» — херня, — сказал я тихо. — Одной моей скорости хватит, чтобы изничтожить охрану до того, как они успеют понять, откуда пришёл удар. Там нет укреплений, способных остановить то, что я могу сделать. Их расчёт — на массу, на численность. Мой расчёт — на точность и на абсолютное превосходство в одном месте в один момент времени.
Катя взглянула на меня, её лицо было серьёзным, без тени сомнения теперь.
— Как ты сходила в Разлом? — спросил я, уже переходя к другому.
— Тяжко без системы, — ответила она прямо. — Но я определённо S-ранговая. Сильная S. Без моего прошлого статуса, но с тем, что осталось… я могу держать периметр вокруг особняка против любого отряда Барановых, кроме, возможно, их главного ударного звена.
— Думаю, что самим особняком буду заниматься я, — продолжил я. — У меня задание убить ещё шесть охотников рода Барановых. Так что на тебе — охрана, контроль над ситуацией. Дальше я сам.
В этот миг, как будто по сигналу, из двери особняка вышел Крог. Он двигался спокойно, его лицо было странно нейтральным, без обычной полуулыбки. Он направился прямо к нам, шагая по мокрому газону.
— Короче, Саш, — произнёс он, остановившись в метре от меня. — У тебя гость.
Мысли пронеслись со скоростью света: они не могли напасть так быстро — не по правилам, не после официального объявления. Но гость… «Пришёл просить пощады?» — первая, почти насмешливая гипотеза.
Крог, видя мой взгляд, добавил тихо, почти конспиративно:
— Там твой дядя. Один, без охраны.
Слова «твой дядя» не значили для меня ничего родственного. Они значили «утырок». Один из тех, кого я должен был убить. Один из тех, чьё имя стояло в списке обязательств. И он пришёл сам. Один.
Во мне тут же вскипел гнев. Не хаотичный, не бешеный, но холодный и концентрационный, как сплав перед закалкой.
И лёгкая ухмылка, непроизвольная, появилась на моих губах. Это не улыбка. Это признак того, что все сложные планы, все расчёты, все договоры с Романовыми и подготовка штаба — всё это вдруг стало абстрактным фоном.
Реальность сконцентрировалась здесь, в этом промозглом дворе, в факте: один из тех, кто должен быть уничтожен, пришёл сам, без защиты на территорию, где я уже объявил войну. Это было либо высшей степенью наглости, либо высшей степенью глупости.
Глава 6
Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга
Дверь открылась не сразу. Савелий стоял под дождём, и вода уже затекала за воротник. Наконец, массивное полотно отворилось бесшумно, но на пороге никого не было. Внутри виднелся просторный холл, освещённый приглушённым светом бра, и две фигуры, выходящие из глубины коридора на улицу.
Они встали, поговорили о чём-то, и появилась третья, после чего они направились в его сторону.
Он узнал его мгновенно, хотя и не видел несколько месяцев.
Александр шёл в центре, и от одного его вида по спине Савелия пробежали ледяные мурашки. Это был не юнец, которого он помнил.
Широкие плечи, скрытые тёмным свитером, тяжёлая, без суеты поступь. Лицо, потерявшее последние следы юношеской мягкости, было спокойным и совершенно закрытым. Восемнадцать лет. Единственный S-ранг в роду Громовых, аномалия, сила, вырвавшаяся за все мыслимые пределы.
Савелий всегда считал это абстракцией, технической характеристикой в досье. Теперь он видел это воплощённым — и его охватил животный, первобытный страх, от которого свело скулы. Этот страх смешался с жалкой лихорадочной надеждой: он должен всё понять.
Он, Савелий, всё осознал. Он готов на коленях просить прощения, отдать остатки империи, стать тенью. Лишь бы эта сила стала его щитом.
Люди остановились в десяти метрах. Александр смотрел прямо на него, и Савелий видел это, несмотря на расстояние. Всё же он был охотником С-ранга и далеко не слабаком, хоть практики у него давно не было.
Во взгляде Саши не было ни злорадства, ни любопытства. Была лишь холодная констатация факта.
— Слышал такую пословицу, дядя? — голос Саши был ровным, тихим, но Савелий Андреевич его прекрасно слышал, словно племянник говорил совсем рядом. — Нет тела — нет дела.
Савелий почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он попытался уловить смысл, но мозг, привыкший к сложным схемам, отказался обрабатывать эту простую и страшную формулу.
«О чём речь? Что за тело?» — пронеслось в панике.
И в этот миг у ног Александра из самой тени материализовался огромный пес. Шерсть цвета запёкшейся крови, белые как мел глаза. Чудовище возникло из ничего и, не издав звука, уставилось на Савелия, обнажив клыки.
В следующую секунду пространство дрогнуло.
Александр просто растворился на том месте, где стоял. Воздух не шелохнулся, не было ни звука, ни вспышки. Он исчез — и возник прямо перед дядей, в полушаге.
Савелий даже не успел дрогнуть. Он лишь почувствовал странное тепло в центре груди, короткий, почти нежный укол. И увидел лицо племянника вблизи.
Глаза. В них не было ни ненависти, ни гнева. Там была лишь абсолютная, бездонная пустота. И в этой пустоте Савелий с ужасом понял: это не его племянник.
Тот мальчик, которого он когда-то знал, исчез. Перед ним стояло что-то иное. Нечто, принявшее человеческий облик, но живущее по законам, которые Савелий никогда не поймёт.
За пониманием пришла боль.
Острая, разрывающая, исходящая из той самой точки тепла. Медленно, против воли, его голова склонилась. На мокром от дождя пальто чуть левее грудины уже расползалось пятно. Из его центра торчала рукоять узкого кинжала. Простого инструмента.
Мысль перед смертью была кристально ясной и невыносимо обидной:
«Я не заслужил этого. Не так. Не от него. Не сейчас».
Это была не сожаление о содеянном, а яростное несогласие с самой формой финала. Его жизнь, его борьба, его падение — всё это не могло завершиться вот так, немым уколом в темноте под дождём.
Собрав последние силы, уже падая, он шипел, захлёбываясь собственной кровью, прямо в бесстрастное лицо убийцы:
— Надеюсь… ты сдохнешь… малолетний ублюдок!
Он не услышал ответа.
Не увидел, как Александр, не глядя на тело, развернулся и пошёл обратно к особняку, а красный пёс, фантомно мигнув, оказался рядом, нюхая то ли лицо, то ли плечи Савелия.
Мир для Савелия Андреевича Громова сжался до холодной тяжести гравия под щекой, стука дождя по камням и далёкого, удаляющегося звука шагов. Последним, что умерло в нём, была не боль, а осознание полного, абсолютного фиаско. Он проиграл даже право на достойную смерть.
* * *Савелий смотрел на меня. Я чувствовал волну от него: вибрацию паники, отчаяния и этой жалкой липкой надежды. Это же показывали нити моего навыка.
Он всё «осознал». Он «готов». Он хочет искупления и прощения.
Его нити почти что кричали, они бились о мой барьер, как мотыльки о стекло. Это было противно. Не эмоционально, а на более глубоком, почти тактильном уровне. Загрязнение.
Я видел каждую каплю на его лице, каждую прожилку в его широко открытых глазах. Он пытался прочесть во мне что-то: раскаяние, гнев, хотя бы память. Он искал в моём лице того мальчика. Его не было. Тот мальчик умер в той же мгновенной беззвучной пустоте, когда его тело занял я.
— Слышал такую пословицу, дядя? — мой голос был просто инструментом, передающим информацию в воздушную среду. — Нет тела — нет дела.
Он не понял. Конечно. Его мозг, заточенный под интриги и двойные сделки, искал подтекст, ловушку, юридическую каверзу. Он не мог принять формулу такой, какая она есть: чистой, неопровержимой и окончательной. Пока он судорожно соображал, я вызвал Чогота.
Из тени, которая стала на мгновение гуще чернил, материализовался Шарик. Не с рыком, не со вспышкой. Он просто занял пространство, которое уже было ему предназначено. Его белёсые глаза уставились на цель.