Одиночка. Том VI (СИ)
Мне стало искренне весело. Его надменное негодование было настолько чистым, неомрачённым даже тенью сомнения, что это напоминало возмущение аристократа, внезапно оказавшегося в деревенском нужнике.
— Погоди-ка, — сказал я, едва сдерживая хохот, который мог спровоцировать новый приступ боли. — Давай я правильно пойму твою высокую мысль. Тебя, повелителя ледяных пиков и певца драконьих туманов, больше всего бесят тут не личи, стирающие людей в порошок, не полчища скрипучей нежити, а… плохой вид из окна? Потому что небо не дышит правильным образом? Серьёзно? У нас тут парню дыру в груди проели, а ты ноешь про отсутствие эстетики в атмосферных явлениях!
Он остановился и обернулся. Его серебристые, без единой морщины, черты лица казались высеченными из того же мёртвого камня, что и стены каньона. Но в глубине холодных глаз бушевала настоящая, живая буря оскорблённого достоинства.
— Ты цепляешься за частность, потому что не способен увидеть целое, — произнёс он с ледяным спокойствием, от которого по спине пробежали мурашки. — Гибель твоего сородича — лишь частное проявление общего закона этого места. Здесь всё устроено так, чтобы отрицать саму суть жизни. Жизнь — это сложность, это поток, это история и дыхание. Смерть в моём мире — часть этого потока. Она имеет смысл и форму.
— И бла-бла-бла…
— Здесь же смерть — это просто дырка в реальности. Пустота. И небо — такое же. Оно не дышит, потому что этому миру нечем дышать. Ему нечего рассказать. Оно — воплощённое «нет». И это отвратительнее любой физической угрозы. Угроза может быть величественной. Пустота — никогда.
Я рассмеялся. Логика эльфа была похожа на то, как гурман будет плеваться от доширака, даже умирая с голоду. Не потому что невкусно, а потому что оскорбительно для самого понятия еды.
— Ладно, — сдался я, вздыхая. — Примем как факт: мы на помойке, а ты — наш штатный эксперт по духовному упадку и плохой погоде. Но вот вопрос, о великий знаток дыхания миров: если это свалка, то где её края? И есть ли здесь, среди всего этого хлама, что-то полезное? Хоть какой-нибудь выкинутый артефакт, просроченная банка тушёнки? Или только личи с дурным вкусом в архитектуре небес?
Аранис задумался, его взгляд скользнул по синим прожилкам в базальте.
— Край… — произнёс он задумчиво. — У свалки не бывает края в обычном понимании. Бывает центр. Место, куда всё стекается. Или, наоборот, откуда всё начало расползаться. Эти жилы… — он ткнул кончиком клинка в мерцающую синим трещину, — они не природного происхождения. Это шрамы.
— Типа следы от стыков разных осколков реальности?
— Верно. Они могут вести к более крупным обломкам. Возможно, к тем самым «полезным» вещам. Или к чему-то значительно худшему.
— Отлично, — пробормотал я, глядя на уходящую в темноту паутину синих трещин. — Значит, просто идём по шрамам мироздания. Надеюсь, там хоть облака барашками будут.
— Не надейся, — без тени улыбки ответил эльф и двинулся вперёд, его плащ беззвучно скользил по камням. — Но, если повезёт, мы найдём место, где эта пустота хоть немного… кривится. Даже уродство может быть информативным.
Я поплёлся за ним, держась за ноющий живот. Здоровье восстанавливалось куда медленнее обычного.
Свалка, пустота, бездыханное небо… Зато скучно не было. И это, чёрт побери, уже было хоть каким-то плюсом в этом долбаном, лишённом всякой поэзии месте. К слову, задание вассала так и не было провалено. Значит, Юля жива. Надо бы найти её и узнать, какого чёрта я здесь.
* * *Синие прожилки, вопреки моим ожиданиям, не вели вверх. Они уходили вглубь каньона, а затем, словно решив, что горизонтальное направление для них слишком банально, принялись петлять по стенам, сходиться в узлы и расходиться, образуя причудливые, мерцающие холодным светом паутины.
Мы шли вдоль них часа два, а может, и все четыре — сказать было невозможно под этим безжизненным куполом, не знавшим смены дня и ночи. Пейзаж менялся медленно и неприятно.
Камень под ногами становился более рыхлым, зернистым, пока не превратился в серую безжизненную пыль, перемешанную с мелкими осколками того же базальта. Воздух, и без того мёртвый, приобрёл сладковато-приторный запах, напоминающий тлен, но без гнилостных нот — просто запах старой, выцветшей от времени пыли.
Это была мёртвая земля.
Равнина, усеянная обломками скал странных, неестественных форм, будто их вырвало из недр разных миров и выплюнуло сюда в момент геологического кашля. Вдалеке торчали остовы деревьев, чёрные и ломкие, как обугленные спички. И везде — та же паутина синих шрамов, теперь уже не только на камнях, но и прямо в воздухе, висящая мерцающими нитями, которые клубились и извивались, словно живые.
Аранис шёл, не снижая темпа, его лицо было напряжено. Он не говорил ни слова, но по тому, как его пальцы сжимали эфес клинка, было ясно: он чувствовал что-то, чего не чувствовал я.
Нежить напала без предупреждения. Она не поднялась из-под земли — она просто проступила из самих синих прожилок, словно сгустки сконцентрированной пустоты. Это были уже не скелеты, а нечто более цельное и оттого более жуткое: серые полупрозрачные тени с вытянутыми конечностями и безликими масками вместо лиц.
Они двигались беззвучно, плавно, и от них веяло таким леденящим холодом, что боль в моём животе тут же сменилась онемением. Я вызвал кинжал, когда Аранис уже действовал.
Его клинок, всегда казавшийся просто очень острым куском стали, вспыхнул внутренним серебристым светом. Он не рубил тени — он их рассекал, и каждое его движение оставляло в воздухе короткую жгучую дугу, которая не гасла, а продолжала вибрировать, разрывая саму ткань, из которой состояли призраки.
Аранис работал с холодной, почти математической точностью, но каждое его движение сопровождалось потоком изысканных ругательств, которые я слышал впервые.
— Проклятая вампука! — выдохнул он, рассекая очередную тень, которая пыталась обвить его плащ. — Не имеющая даже формы для дерзости! Сгусток безвкусицы и стати!
Я отскочил от вытянутой костлявой руки, ощутив, как мороз проникает прямо в кости, и ответил собственным кинжалом. Оружие пронзило тень, но не рассеяло её полностью — лишь заставило замереть на мгновение.
— Вампука? — хихикнул я, делая очередной неуклюжий выпад. — Это что, местное эльфийское «чтоб ты сдох»?
— Вампука — это существо, которое не может даже правильно раствориться в магическом потоке, — пояснил Аранис, совершая сложный пируэт и пронзая сразу две тени. — Оно застревает в реальности, как ком в горле у неопытного певца. Отвратительная косность!
Мне было весело.
— А вот эта, — указал я на тень, которая пыталась обойти его с фланга, — она что, тоже вампука? Или, скажем, «недостойная размытая гравюра»?
— Это просто бесплотная дрянь, — отрезал он, отправив её в небытие одним точным уколом. — Не обладающая даже минимальной структурой для классификации. Пустая трата пространства!
Мы продолжали движение, отбиваясь от возникающих из синих прожилок теней. Я заметил, что после каждого удара Араниса мерцающие шрамы на мгновение темнели, словно испытывали боль.
— Смотри-ка, — сказал я, пытаясь повторить его манёвр и лишь рассеивая часть тени, — они из этих синих трещин. Значит, шрамы не только показывают путь, но ещё и плодят местную живность. Или не-живность. Красота.
— Это не живность, — заявил Аранис, остановившись перед особенно густым узлом синих нитей. — Это проявления самой свалки. Истерические попытки заполнить пустоту хоть чем-то. Безвкусные, как стук пустого горшка.
Из узла начала вытекать, словно густая смола, более плотная тень, приобретающая форму. Она напоминала изуродованное деревом тело со слишком длинными руками и абсолютно круглой, без глаз и рта, головой.
— О, — произнёс Аранис с неподдельным интересом в голосе. — Формирующаяся аномалия. Попытка создать хоть какое-то подобие существа. Жалкая.
— Жалкая, но большая, — заметил я, чувствуя, как холод от этой тени начинает высасывать остатки тепла даже из воздуха вокруг. — И, кажется, не очень дружелюбная.