Сто мелодий из бутылки
Сания Шавалиева
Сто мелодий из бутылки
Часть первая
Глава 1
Три бутылки монет
Февраль, 1966
Все помнят своё детство, но некоторые не желают его ворошить. Старые фотоальбомы прячут на антресоли и никогда не достают, с притворной ностальгией вздыхая о прошлом.
Другим же, наоборот, воспоминания о детстве – в радость.
…В автобусе постоянно трясёт, но для советских дорог это обычное дело. За окном тихо подрагивают заводские трубы, поселковые трущобы. Справа от водителя, на дерматиновой крышке двигателя сидит чёрная шуба из заячьего меха. Иногда шуба шевелится, заваливается в стороны, падает, хнычет. Никого из пассажиров живая шуба не пугает, потому что все понимают, что в её темноте уютно квартирует ребёнок. Над головой топорщится воротник, рукава торчат в стороны, ковром стелется подол. Когда дорога ровная, над воротником вылупляются голубые глаза, смотрят внимательно, неподвижно. Постепенно ресницы смыкаются, словно ребёнок засыпает, убаюканный слабой вибрацией машины и голосами пассажиров. Когда автобус начинает подниматься в гору, дитя вскрикивает, как будто подаёт сигнал, ведь чем больше крен, тем сильнее опасность скатиться с крышки в салон. Водитель пугается вслед за ребёнком, ловит скользкий мех, оборачивается к жене. Она бы и рада помочь, но у самой на коленях двое.
Колёса отрезают ровные метры дороги, они остаются позади обломками пути. Водитель давит на газ и молится, чтобы машина не заглохла на подъёме. Двигатель натужно урчит, вредничает, наполняет салон чёрным дымом. Но если включить двигатель на полную мощность, коробка передач на таком морозе точно не выдержит. Так и плетутся. Водителю ещё ничего – окно открыл, дышит морозным воздухом, а пассажиры таращатся слезливыми глазами, по-рыбьи шлёпают губами, распахивают рты до желудка.
Женщина локтем прижимает ребёнка к окну. Отличный способ застопорить падение. Отгибает воротник, всматривается: круглые глазки, шарик носа. Одежда не по размеру хороша тем, что детям невозможно из неё сбежать. Как мумию, завязали, утянули, застегнули.
По расписанию через полчаса надо быть у бани. Выгрузить одних пассажиров, загрузить других. Расписание – это условно. Никто никогда его не придерживается, потому что невозможно предугадать, какую ловушку устроит природа – то лавина сойдёт с горы, то лошадь с повозкой падёт поперёк дороги, то снежный буран завалит машины выше крыш. Но сегодня неплохо, всего минус двадцать без ветра, в небе серое солнце, пытается светить, но не может пробиться сквозь заводской дым. Ещё два рейса – и в гараж. Дома на ужин горячая картошка в мундире, селёдочка с хрустящей капустой…
Здесь суровые края. Тайга и горы, внизу Косьва. Река приправлена ядовитыми сбросами «коксохима», на зиму не замерзает. От жёлтой воды камни кажутся ржавыми. Речка мелкая, можно пройти вброд, но никто не рискует ступать в кислоту. Со слов стариков, пока добредёшь до другого берега, мясо сползёт с костей. Правда или только страшилки – непонятно. Но проверять на себе никто не собирается, дураков нет, а чужие здесь не шастают. Правда, говорят, один беглый зэк из Соликамска рванул напрямик, но ведь его не спросишь, может, и проскочил, а может, и пропал в воде. Охранники с собаками потоптались на берегу, потом дали круг через висячий мост.
Вокруг завода стоят бараки, в которых живут семьи заводчан. Коксовары – самые уважаемые, без них никуда.
– Вас забрать? – Водитель автобуса оборачивается к жене.
– Конечно, – пугливо вскидывает она голову. – Куда я с тремя? Околеем на морозе-е. Зойкина совсем кроха, хоть и в шубе-е.
– Зачем ты её взяла?
– Ага. Зойка уже два раза наших шоркала-а.
– Ладно. Тогда третьим рейсом заберу, – соглашается водитель.
– Сам тоже скупнись, четвёртую неделю не мывшись. Я тебе тоже бельё припасла-а. – Женщина говорит быстро, только окончания протягивает. Это привычка говорить на морозе.
– Ладно, посмотрим. Ах ты гад! Прям под колёса.
– Чего там?
– Да заяц. Жирный, как телёнок, – тихо вздыхает шофёр. – Я б лучше на охоту сходил, чем в баню.
Автобус цепляется за верхотуру. Слева – пологий обрыв к коксохимическому заводу, впереди – стрелка дороги к городу Кизел, справа – труба общественной бани. Всё беззвучно. Только позвякивают цепи на колёсах – размеренный металлический перезвон. Сейчас к нему добавится говор пассажирок, пока, одурманенные выхлопными газами завода и автобуса, они ждут, когда их выпустят на волю. Сейчас вдохнут стылого прозрачного воздуха. Здесь, на вершине дышать можно сколько угодно и как угодно. Короткими глотками, полной грудью, прикрыв глаза. Ребёнок дышит открытым ртом, языком ловит редкие снежинки.
Ребёнка зовут Асей Мурзиной. Автобус, шуба, баня, лимонад, коржик – это её первые осознанные воспоминания из детства. Чёрная шуба с перспективой «на вырост». Асе в шубе страшно, жутко и одиноко, как в брюхе у медведя. Она делает всё, чтобы избавиться от неё: орёт, дрыгается, сопротивляется, а если не помогает, устраивает истерику со слезами. В этой области Ася спец. Обычно помогает. Но что-то с этой шубой пошло не так. Шлепком по заднице Асе дали понять, что шуба остаётся с ней навеки. Пришлось показательно смириться и задумать пакость.
Упрямыми пальчиками долго подрывала боковые швы и вскоре предъявила матери одёжку, готовую помереть. Мать оказала шубе экстренную помощь, а Асе устроила экзекуцию: подарила её любимого ужика хорошему мальчику. Этот хороший мальчик подарок принял и потом злорадно играл с ужиком перед Асиным носом. Если ужика взять за хвост, то его голова двигалась из стороны в сторону. Когда Ася встречалась с грустным взглядом нарисованных глаз, чувствовала себя предателем. К вечеру ужик не выдержал жестокой игры и развалился на зелёные деревянные бруски.
Ася ненавидит, когда берут её игрушки. Как только кто-то покушается на её пупсика или ёжика, он сразу сталкивается с Асиной тёмной стороной. Отец будет ворочаться в кровати, накрывать голову подушкой, а тем временем Ася будет сидеть у него на животе, раздражённым ором под подушку требуя вернуть своё. Откуда, чёрт возьми, в её голосе столько силы?
Темнеет, в бане много народу. Долго сидят в предбаннике. Людей с собственными тазами пускают без очереди. Одна тётка зашла с большим жёлтым, у второй таз больше похож на кастрюлю: высокие борта с загнутыми краями, украшенные роскошными цветами. Жену начальника шахты с её импортным тазом сопровождают завистливые комментарии: «Ишь, вырядилась! Говорят, у них дома горшок из хрусталя». Кто-то удивлённо переспрашивает, и всезнайка заходится новыми подробностями. Она вещает про горы злата и серебра, которые начальник шахты тащит с работы: «В партком ходил, чтобы ещё комнату в бараке выделили. А зачем ему третья комната? А? Я вам точно говорю, алмазы он там прячет».
Если долго сидеть в общественном предбаннике, можно дождаться удивительных историй. Сегодня – про развратную Пелагею, которая родила неизвестно от кого. Тётка-сплетница, постоянно заправляя волосы под шаль, рассказывает подробности: «Люди не дураки, на мякине не проведёшь, все знают от кого – от пришлого инженера с кокса. В кино ходили, по улице гуляли. А хто ж, как не он?» После рассказа тётки начинаются дебаты: все осуждают, одна случайно заступается, все скопом набрасываются на неё, словно она и есть развратная Пелагея.
Ася сидит на деревянной скамейке. С потолка капает конденсат. Ася смотрит наверх: вся поверхность в водяных пупырышках. Плесень по углам, потолок в паутине трещин, в глубине которых таятся остатки солнечного света, в мареве стылого пара тусклые лампы без плафона висят призрачными шарами с размытыми краями. Прилетел мокрый шарик на нос, щеку и, наверное, на шапку и шубу. Чтобы шубе досталось больше, Ася ложится на скамейку, разжимает ладошки. На вкус капли прохладные, с примесью извести и металла.