На лезвии мира (СИ)
Там тоже всё было сложно. «Энергия» хоть изначально прорабатывалась в том числе и под использование в пилотируемом варианте, — очень теоретически в качестве основы для будущих пилотируемых миссий на луну — до этого с экипажем на борту ни разу не запускалась. А без экипажа отправлять «болванку» на такую миссию, где стопроцентно придется что-то решать на месте и доделывать «руками», — просто глупо. А еще имелись проблемы двигателем РД-0120, который вообще-то был совсем не предназначен для повторного запуска в космосе, пришлось буквально на коленке дорабатывать систему зажигания используя опять же наработки для возможной будущей лунной миссии. В общем, задница в мыле была просто у всех причастных.
5 февраля в 9.43 утра по местному времени стоящая на стартовом столе ракета наконец окуталась дымом, загудела, содрогнулась и, отбросив стыковочные соединения в стороны, медленно и как бы вальяжно начала подниматься в небо.
Сказать, что за трансляцией запуска следил весь мир, — будет даже некоторым преуменьшением. Журналисты отлично сделали свое дело, отработали информационный повод на максимум, и теперь миллионы — а скорее миллиарды — людей с замиранием сердца смотрели за стартом советской ракеты, которая летела в космос, чтобы спасать американских коллег. «Миссия Солидарность» — именно так окрестила всё происходящее пишущая братия, и название это так быстро разлетелось, что стало фактически официальным в историографии всех стран.
Дукакис тоже стоял в этот момент у телевизора в своем кабинете и смотрел на экран, где огромная ракета медленно уходила в серое казахское небо, словно факел, зажжённый в кой это веки не для войны, а ради спасения человеческих жизней.
— Господи, — прошептал он. — Пусть хоть раз всё закончится не трагедией.
Еще через пару минут ракета превратилась в точку и совершенно исчезла на фоне дневного неба. Камеры на саму ракету тут еще никто устанавливать не додумался, поэтому дальше в эфир уходили только радиопереговоры, которые, конечно же, посторонним слушать было не положено.
— Байконур, «Ольха» на орбите. Полёт штатный. Орбиту подтверждаю: триста двадцать на триста сорок, наклонение шестьдесят градусов, готовимся к коррекции плоскости, — передал Чернышев.
На другом конце Земли, в Хьюстоне, Голдин сжал кулаки. Русские сделали невозможное — вывели корабль в окно, которое американцы считали безнадёжным. Теперь главное — успеть догнать «Колумбию».
Для этого требовалось три последовательных импульса двигателей. Первый — для выравнивания апогея, второй — для сближения, третий — для точного наведения на «цель». Манёвры шли ночью, по сигналам, проходящим через ретранслятор «Луч».
Эти маневры тоже прошли штатно. Через двое суток — и два десятка витков вокруг голубого шарика — после старта, когда траектории почти совпали, экипаж «Энергии» впервые увидел «Колумбию». Маленькое серебристое тело, светившееся в космическом мраке, приближалось с минимальной скоростью. Американский экипаж все эти дни жил в аду, иначе данное состояние назвать было просто невозможно. Даже если отбросить постоянное ожидание смерти, для того чтобы растянуть возможности шаттла по жизнеобеспечению экипажа, им пришлось установить далекие от оптимальных параметры системы. Концентрация кислорода была понижена, часть экипажа постоянно закидывалась снотворным для уменьшения потребления живительного газа, часть систем жизнеобеспечения просто отключили, из-за чего внутри «Колумбии» было холодно и влажно. Всё это позволило выиграть лишних несколько дней, чтобы даже в случае провала миссии русских иметь возможность хотя бы попытаться сесть самостоятельно. Да, сделанный подручными средствами ремонт крыла был далек от оптимального, но даже 50 на 50 — лучше, чем смиренное принятие смерти посреди бескрайнего космоса.
— Вижу цель. Расстояние девять километров. Маневрирую, — произнес Джанибеков, вводя поправки в компьютер корабля. Миссию по спасению возглавил один из самых опытных советских космонавтов, который ко всему прочему еще имел уникальный опыт подобных работ. Именно экипаж под командой Джанибекова в 1985 году спасал станцию «Салют-7», которую потом в начале 1989 года отбуксировали к «Миру» и присоединили как резервный складской и научный модуль.
— Подтверждаем визуальный контакт, — ответил Хьюстон. Ситуация сложилась уникальная, примеров подобного сотрудничества в авиационно-космической сфере еще не было, остро стоял языковой вопрос, пришлось привлекать переводчиков, которые «сидели на линии» и в режиме реального времени транслировали смыслы в обе стороны.
— Мы вас видим, ребята. Сияющее на солнце пятно — это вы. — Джанибеков ни черта не понял, что ему сказал американский коллега, но вот облегчение в голосе человека чувствовалось настолько явно, что даже языковой барьер совершенно не мешал его ощутить.
(Джанибеков В. А.)
— Рад, что сияем, — хмыкнул космонавт, дождавшись перевода. — Сейчас подойду поближе, не дергайтесь.
Последние сто метров сближения заняли почти час. Орбитальные скорости различались на десятки сантиметров в секунду — малейшая ошибка, и обе машины могли превратиться в облако обломков. Пилоты работали почти вручную: времени на то, чтобы подружить автоматику двух разных систем, просто не было, поэтому стыковка шла «по глазам».
— Тридцать метров… двадцать… десять… касание, — Крикалев следил за датчиками. — Есть захват, герметизация пошла.
В Центре управления на Байконуре взорвался зал. Люди обнимались, кто-то заплакал. Поразительно, казалось бы, уже людей вообще нельзя ничем удивить и расстрогать, а тут еще и американцы, с которыми год назад советские военные дрались не на жизнь, а на смерть в небе над растерзанной гражданским конфликтом Словенией. И всё равно. Чувство, что в космосе все если не братья, то как минимум «свои», несмотря на всё происходящее там внизу, на земле, было совершенно взаимным. Есть «свои» люди, которые рискуют жизнями, летая на огромных бочках с топливом в небеса, и есть все остальные. А своих, как известно, бросать нельзя.
— Добро пожаловать на борт, — после всех проверок первой из уже полумертвого шаттла на борт «Энергии» перебралась Марша Айвинс. Единственная девушка в американском экипаже была тем человеком, который постоянно находился в боевой готовности и отдыхал меньше всех. Никакого сексизма, просто женский организм тратит на жизнедеятельность меньше воздуха, а там даже такие граммы кислорода учитывались. Ну и теперь она, будучи самой легкой, проложила дорогу остальным.
— Спасибо, вы себе даже не представляете, как мы рады вас видеть.
— Надеюсь, никогда мне этого и не доведется, — включил всю возможную галантность Джанибеков, демонстрируя американке отсек, где ей предстоит просидеть ближайшие двое суток. Как минимум.
Тут нужно понимать, что стандартные корабли «Союз» предполагают только три места для космонавтов на борту и никаких «откидных» кресел там не предусмотрено. Советским инженерам пришлось совершить невозможное и на базе транспортного отсека «Энергии» и макета КК «Заря» — ну ладно, не макета, а варианта подготовленного для сбросовых испытаний, так что фактически это уже был готовый корабль, просто непроверенный на практике — всего за двадцать дней создать пространство, в котором семь человек будут способны переждать двое суток, пока корабль меняет орбиту и летит к «Миру». Никаких удобств, никаких роскошеств. Предполагалось, что американцы даже из скафандров своих вылезать не будут на всякий случай. Туалет? Слишком большая роскошь — только подача кислорода, поглощение углекислоты и поддержание приемлемой температуры. Адские условия, если честно, но, как говорится, выбирать в данном случае не приходилось.
Переход экипажа с американского борта на советский произошел в штатном режиме. Пришлось, конечно, понервничать, у большей части американского экипажа опыта выхода в открытый космос не было, но в целом…
