Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана

Но есть и хорошие новости. Благодаря заботе, душевной подпитке и состраданию к себе разум можно собрать заново. Он может стать даже крепче в местах надлома.
Срыв Милля в двадцать лет, возможно, на самом деле спас его. Это был тревожный звонок. Момент выбора пути.
Он осознал, что методы отца нежизнеспособны. Обратился к поэзии и искусству. Полюбил музыку.
Покинув дискуссионное общество, где он часами обсуждал заумные темы, Милль стал подходить к философии иначе. Из академического состязания она превратилась в нечто живое и настоящее. Он отправился во Францию на встречу с Лафайетом. Занялся политическими проблемами своего времени. Жена тоже раздвинула его мир — познакомив не только с идеями женского равноправия [193], но и с легкостью, счастьем и чувством общности, чего он не знал в детстве.
  
Его великие труды пришли уже после срыва. После того как он собрал себя заново. Потому что ему хватило смелости быть уязвимым, хватило смелости переосмыслить свою жизнь и приоритеты.
Мудрость приходит, когда мы замедляемся. Когда вокруг тишина. Когда мы заботимся о себе.
Мудрость — понимание: даже если ваше дело важно… оно не настолько важно.
Мудрость — осознание, что вы не тюремный эксперимент [194]. Вы не машина. Вы — экосистема.
Ничто не работает, если что-то не работает.
Будьте бережны. Берегите себя.
  
Меняйте свое мнение
 
Ричард Райт познакомил Ральфа Эллисона с коммунизмом.
Закономерно, что оба будущих писателя увлеклись идеями радикальных левых. А как могло быть иначе? Казалось, мир рушится. За бессмысленной бойней Первой мировой войны последовала Великая депрессия.
Империализм обанкротился. Казалось, что капитализм терпит крах — об этом ясно говорили очереди в бесплатные столовые в тридцатые годы. И безусловно, человечество подвело конкретно этих двоих, обрекая на дискриминацию и расовое насилие эпохи законов Джима Кроу [195].
Кроме того, у коммунистической партии были вполне конкретные планы по вербовке и взращиванию чернокожих деятелей искусства и рабочих в Гарлеме, так что этот район стал центром деятельности партии в США. Неудивительно, что Эллисон и Райт в 1930-х годах присоединились к этому движению — пожалуй, единственному в стране, а возможно, и в мире на тот момент, которое заявляло о равенстве между расами. Для вступления не требовалось ничего особенного: вы просто записывались — и внезапно оказывались в среде, где к вам относились с уважением, предлагали новые возможности и утверждали, что хотят сделать мир лучше. Эллисон и Райт расцвели в этой среде, оттачивая мастерство в таких коммунистических изданиях, как Daily Worker и литературный журнал New Challenge. Эллисон часто ночевал в редакции. Оба смогли выжить как писатели благодаря гонорарам и поддержке партийных спонсоров.
Здесь у них было свое место. Была энергия! Свет! На каждый вопрос находился ответ. Все обретало смысл.
Но, как и во всех радикальных политических движениях, не все было тем, чем казалось. В коммунизме имелось нечто удушающее. В одной из книг Райт описывал, как слушал партийных функционеров и поражался их «фанатичной нетерпимости… умам, наглухо закрытым для новых идей, новых фактов, новых чувств, новых отношений, новых намеков на то, как можно жить». Они с Эллисоном глубоко верили в классовую борьбу, но им не нравилось, когда им указывали, что думать. У них хватало разногласий с партией по вопросам расы и роли литературы.
Как романисты они понимали, что люди и жизнь сложны, а человеческую натуру невозможно втиснуть в рамки простых теорий. Несмотря на все разговоры об искусстве, они чувствовали в движении глубокий антиинтеллектуализм (Райт вспоминал жесткое напоминание одного партийного лидера о том, скольких интеллектуалов пришлось расстрелять в России). Райт и Эллисон пришли к этой идеологии в поиске ответов, но вместо этого оказались в интеллектуальном тупике. «Они осуждали книги, которые никогда не читали, людей, которых никогда не знали, идеи, которые никогда не могли понять, и доктрины, названия которых не могли выговорить, — жаловался Райт. — Коммунизм не заставил их рвануть вперед с огнем в сердцах и стать властителями идей и жизни, а заморозил в невежестве — еще более глубоком, чем было у них до знакомства с коммунизмом».
А затем последовали советские показательные процессы, подъем тайной полиции, пакт Сталина с Германией и начало Второй мировой войны — и все это постепенно разрушало революционный фасад.
Какое-то время оба могли находить рациональные оправдания всем этим противоречиям, как делают большинство из нас. Как говорится, трудно силой разума отказаться от позиции, к которой приходишь вовсе не разумом. Коммунизм привлекал Эллисона и Райта отчасти из-за его эмоциональной притягательности, из-за обещания решить неразрешимые проблемы человеческого бытия. Они поверили в мечту, а не в реальность.
И они были не одиноки — в годы между революцией в России и становлением тоталитарного Советского государства этот призыв захватил целое поколение пылких молодых людей. Ведь альтернативы выглядели не привлекательнее! Что могли предложить демократия и капитализм в 1935 году, когда американцы жили в гувервиллях [196] и стояли в очередях за хлебом? Коммунистическая партия, по крайней мере, утверждала, что заботится о людях.
Надежда обманывает. Желания искажают.
Но со временем и Райт, и Эллисон порвали с коммунизмом: Райт в 1942 году, Эллисон — чуть раньше. «Значит, вы с Райтом заодно?» — спросил один профессор у Эллисона, узнав об их уходе из партии. «Нет, — ответил Эллисон. — Райт сам по себе, я сам по себе. Мы — индивидуальности».
Изменить убеждения было непросто. Райт в итоге оказался в эмиграции в Европе, признавшись Эллисону: «После разрыва с коммунистами мне больше некуда было идти». Обоих мучили вина и стыд за то, что они долго находились под влиянием (и контролем) партии. У обоих позже возникли проблемы с властями из-за прошлых связей с коммунистами. И все же это был решающий шаг в их эволюции — как творцов и как активистов. «Разрыв [с коммунистической партией], — сказал Эллисон Райту, — позволил мне ожить».
Однажды философу-кинику Диогену поставили в вину его прежние убеждения. «Когда-то я и в постель мочился, — ответил он, — а теперь вот не мочусь» [197]. У Джона Мейнарда Кейнса был хороший ответ на схожую претензию: «Когда меняются факты, я меняю свое мнение. А что делаете вы, сэр?» [198] Ведь, в конце концов, именно об этом поется в гимне «О благодать», написанном бывшим моряком с работоргового судна, который осознал порочность своего пути: «Однажды я был потерян, но теперь я нашелся; был слеп, но теперь вижу».
Конечно, было бы лучше найтись раньше, измениться раньше.
Большинство людей остаются слепыми. Давайте отдадим должное тем, кто прозрел.
Меняться трудно, потому что это означает, что вам, вероятно, следовало измениться раньше. Значит, вы делали и говорили то, что, по всей видимости, основывалось на неверных убеждениях. В одних случаях — ужасные вещи. В других — глубоко постыдные.
Некоторые люди не выносят ударов по самолюбию, поэтому стоят на своем до конца.
  
Нам не просто трудно менять свое мнение — порой наше эго настолько хрупко, что нас раздражают те, кто это делает. Мы обвиняем политиков в непостоянстве, называя их флюгерами. Считаем это предательством. Или насмехаемся над тем, во что человек верил раньше: как можно было быть настолько глупым, чтобы думать так?
Однако подлинная беда — это не меняться вовсе. Представьте, что вы до сих пор верите во все, во что верили в детстве! Представьте, что вы продолжаете думать и действовать так, словно в вашей жизни не происходило нечто важное. Когда кто-то называет вас упрямым, это не комплимент!