Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана
Мы можем обладать блестящим умом. Можем быть экспертами в какой-то области. Но если мы потеряем бдительность, нами по-прежнему будут подсознательно управлять установки, усвоенные в детстве.
Решения, которые принимает Маск, влияют не только на благосостояние десятков тысяч людей, но и на жизни миллионов тех, кто водит его машины и использует его автопилот; тех, чей доступ к интернету и спутникам зависит от его ракет; тех, чья культура формируется социальной сетью, которую он контролирует; тех, кто живет под властью правительства, которое он крушит своим тараном. Он, как и любой лидер, не должен подчиняться импульсивным порывам или теням собственных демонов. Неприемлемо, чтобы столь могущественным человеком повелевал застрявший в детстве ребенок.
Маску недодали любви в детстве — и теперь он ищет ее у оголтелой толпы. Лишенный стабильности, он жаждет хаоса и внимания. Стоит ли тогда удивляться, что у него самого четырнадцать детей? Или тому, что он, по слухам, предлагает незнакомым людям свою сперму для ЭКО? Или тому, что одного из детей он назвал своим «человеком эмоциональной поддержки»? [203] Маск — возможно, копируя собственного отца — не проявляет никакого сочувствия к собственному ребенку, с которым разорвал все связи, заявляя, что современные установки убили в нем личность. Маск, как и многие сломленные люди, похоже, гордится тем, что не работает над собственными травмами. Когда биограф спросил его, как он справляется со своими психологическими проблемами, Маск вздохнул и ответил: «Просто терпи боль и убедись, что тебе не все равно, чем ты занимаешься».
Только глупец оставляет раны без лечения. Тем самым он превращается в источник травм и запускает самовоспроизводящийся цикл для будущих поколений. Незалеченные раны делают невозможными рост, перемены и движение вперед.
Мы обязаны укрощать своих демонов, а не лелеять и оправдывать их.
Никто не велик настолько, чтобы пренебрегать самоанализом. Никто не вправе быть настолько эгоистичным, чтобы бояться уязвимости. И никто не стар настолько, чтобы перестать взрослеть.
Не будьте снежинкой
Первые американские рабовладельцы знали: то, что они творят, — дурно.
Они признавали это в частном порядке. Они чувствовали вину и стыд. Это ясно видно в записях Джефферсона (а также в его надеждах на будущее без рабства). Какое-то время велись споры о законности этого института, предпринимались искренние попытки реформ. Именно эту обеспокоенность Томас Кларксон сумел направить в русло аболиционистского движения, которое уничтожило рабство в Британской империи.
Однако в Америке той эпохи одна за другой накатывали волны абсурдной лженауки, призванной помочь рабовладельцам оправдать то, что было очевидно аморальным, но невероятно прибыльным. Критика рабства жестко пресекалась. Книги запрещали; хранение некоторых — например, «Хижины дяди Тома» — приравнивалось к преступлению. Аболиционистов линчевали и изгоняли с Юга. Загнанное внутрь чувство вины делало рабовладельцев столь уязвимыми, что им требовалась мягкая и жесткая сила — по сути, вся мощь культуры и государства, — чтобы поддерживать благовидную ложь: рабство — не просто не зло, а несомненное благо.
Недостаточно было скрывать это явление и получать прибыль — его требовалось оправдать.
Гражданскую войну питали алчность и жестокость, но можно взглянуть на это и иначе: ее безрассудно и глупо развязали мужчины и женщины, жившие в иллюзорном параноидальном пузыре. Там они считали себя жертвами, гонимыми Севером, а не злодеями, которые порабощали, насиловали и убивали. Рабовладельцы были чудовищами, но при этом — существами невероятно ранимыми и хрупкими, неспособными взглянуть правде в глаза и до смерти боявшимися мира, в котором они не смогут жить по-старому.
Как отмечал Токвиль в 1835 году, целые поколения мужчин и женщин Юга с пеленок воспитывались как «домашние диктаторы»: любое их желание становилось приказом, а любая идея встречалась неизменным: «Да, хозяин». Система образования — да и вся культура — наделила рабовладельца характером «высокомерным и порывистым; он гневлив, жесток и пылок в своих желаниях, нетерпим к препятствиям, но легко падает духом, если не добивается успеха с первой попытки».
Короче говоря, рабовладельцы были настоящими «снежинками» [204]: сама идея равенства казалась им угнетением, а любое несогласие с их мнением буквально становилось поводом для дуэли [205].
Звучит знакомо? Еще бы, ведь этот типаж никуда не делся. И даже самые умные люди способны выстраивать изощренные абсурдные системы для защиты самолюбия, своих убеждений и своего интеллектуального комфорта.
Фундаменталисты веками запрещали и сжигали неугодные книги — и неугодных людей, о чем вам мог бы поведать Монтень. Люди всегда боролись против того, чего не хотели слышать. Всегда боялись идей. А что такое культура чести [206], как не ритуализированное поведение «снежинок»? О боже, вас оскорбили? Ну что ж, придется драться насмерть!
Как Илон Маск отреагировал на критику и конкуренцию со стороны Марка Цукерберга в 2023 году? Вызвав его на бой в клетке. Человек, который однажды сказал, что «хорошо продуманная критика твоих действий — на вес золота», взял моду банить СМИ и натравливать толпу на журналистов, которые ему не нравятся. Маск вроде бы обеими руками за свободу слова, но есть слова, которые он подвергает цензуре.
Послушайте, люди имеют право на глупость. Но вы не имеете права требовать, чтобы окружающие потакали вашим бредням только потому, что правда ранит вашу хрупкую натуру.
Жалобы на то, какая нынче пошла чувствительная и слабая молодежь, — это клише. Возможно, они и правда такие. Но если так, то чья это вина? Они ведь этому у кого-то научились…
Говорят, истина сделает вас свободными [207]. Это не совсем так. Истина тяжела. Она неудобна. Она бросает вам вызов или, что еще хуже, призывает к ответу. Стоит вам узнать, как живется другим людям, и ваша совесть может потребовать действий. Стоит узнать, что вы допустили ошибку, — придется ее исправлять.
Как сказал однажды Эмерсон, перед нами стоит выбор между истиной и покоем. «Выбирайте, что хотите, — говорил он, — но обрести и то и другое сразу нельзя». Лишившись иллюзий в отношении чего-либо или осознав скудость своих знаний, вы отнюдь не свободны. Придется учиться. Придется менять мнение. Придется признать, что вы были неправы. Придется браться за настоящую работу.
Это болезненно. Это страшно. И совсем не весело.
Но смелость и мудрость связаны: первая делает возможной вторую. Если вы не в силах выдержать новую информацию, вы не можете учиться. Трусы — глупцы, а глупцы, как правило, трусливы.
По мере того как вы добиваетесь успеха, все проще уютно окуклиться в собственной правоте. В этом кроется и один из подвохов поиска «своих»: вы рискуете окружить себя людьми, которые думают и действуют так же, как вы. Тем временем ваш интеллектуальный иммунитет слабеет, ведь вы больше не сталкиваетесь с новыми интересными идеями.
Соприкосновение с противоположными и неудобными идеями делает нас сильнее. Почему люди ведутся на обман и верят в глупости? Потому что не знают, как выглядит убедительный аргумент. Да они и свои-то аргументы знают плохо! Почему умные люди теряют берега? Потому что перестали проверять работу критикой и спорами — уверившись в собственной непогрешимости и гениальности.
Мы должны искать разногласия. Мы должны стремиться к дискомфорту. Нельзя играть крапленой колодой.
История должна злить. Искусство должно взламывать душу, прикасаться к оголенным нервам и бередить раны. Предупреждения о травмирующем контенте? Искусство и должно наносить травму, задевая за живое. Считайте, вас предупредили.