Ложная девятка 11 (СИ)
Метро «Тушинская» выплёвывало людей каждые две минуты, и они шли по Волоколамскому шоссе, сплошной поток, первомайская демонстрация наизнанку. Вместо портретов членов Политбюро, самодельные футболки с логотипами групп, нарисованными шариковой ручкой, маркером, а у кого повезло через трафарет, краской из баллончика. Один милицейский сержант, совсем молодой, в фуражке, съехавшей на затылок от жары, негромко насвистывал «Группу крови». Его напарник, постарше, покосился, но ничего не сказал. Двенадцать лет назад за такое можно было схлопотать неприятности. Сейчас же ну, насвистывает и насвистывает. Времена.
Молодая толпа. От пятнадцати до тридцати пяти. Студенты, работяги с заводов, солдаты-срочники в самоволке, стриженые затылки, нервные взгляды по сторонам. Фарцовщики в варёных джинсах, рядом девчонки в мини-юбках, парни с длинными волосами. Ехали отовсюду, поездами, электричками, автостопом, некоторые несколько суток. Кто-то ночевал у друзей, кто-то на вокзале, кто-то в парке.
У левого края поля, ближе к сцене, стояли три парня из Еревана. Добирались двое суток, поездом до Ростова, потом перекладными. У младшего на шее висел картонный плакат, написанный по-армянски и по-русски: «Спитак помнит. Спитак благодарит». Буквы расплылись от пота. Они приехали не ради рок-н-ролла. Они приехали, потому что этот фестиваль — ради них.
* * *Экраны мигнули. Гул толпы, ровный, низкий, начал стихать. Не сразу: столько людей не могут замолчать одновременно. Но волна тишины катилась от сцены к дальним рядам.
На экранах появилось лицо.
Одри Хепбёрн. Немолодая, тонкая, с огромными глазами. За ней — белая стена и фотография: руины, пыль, детская рука из-под бетонной плиты. Она говорила по-английски, и голос синхронного переводчика шёл поверх. Говорила о Спитаке. О тысячах погибших. О детях без родителей и родителях без детей. Говорила спокойно, негромко, как человек, который видел это и до сих пор не может забыть.
Толпа молчала.
Хепбёрн замолчала. Экран погас. Несколько секунд тишины.
А потом на сцену вышли Земляне.
* * *«Трава у дома». Ну а что ещё. Если начинать фестиваль, на который пришло полмиллиона человек, то начинать нужно с чего-то, что все знают, что можно подхватить не задумываясь. Земляне были именно тем, чем нужно: тёплым, нестрашным, необязательным началом. Толпа раскачивалась, подпевала, улыбалась. Не от восторга — от узнавания. Первые минуты, когда все разом осознали: вот оно, началось, мы здесь, это реально.
Пять песен. Аплодисменты. Земляне ушли.
* * *Машина Времени вышла следом, и Макаревич, прищурившись на солнце, встал у микрофона с тем выражением лица, которое он годами отрабатывал, усталая мудрость человека, который всё понял про эту жизнь и теперь снисходительно делится пониманием с остальными.
Давным-давно прошли те времена, когда Машина Времени считалась чем-то контркультурным. Да и были ли они, эти времена? Девять лет при Росконцерте, пластинки на «Мелодии», телеэфиры, гастроли от Бреста до Владивостока. Вечный оппозиционер, стабильно обласканный всякой очередной властью и стабильно же принимающий от неё всё, что дают. Патлатый подражатель всех и всяческих сэров и пэров от мира британской музыки, умудрившийся превратить это подражание в народный промысел, битловские гармонии, пропущенные через бардовскую гитару и тексты для тех, кто хочет чувствовать себя умным, не напрягаясь.
Впрочем, толпе было всё равно. Толпа знала слова. «Поворот» подхватили сразу, не задумываясь, четыреста тысяч глоток в унисон, и в этот момент Макаревич со своей гитарой был для них не подражателем и не обласканным конъюнктурщиком, а чем-то вроде старшего брата, который ставил тебе кассету, когда тебе было четырнадцать. Ну а что брат оказался не тем, за кого себя выдавал — это уже другая история, и не для этого дня. В этот день он был свой. Пять песен, горячие аплодисменты, честно заслуженные. Ушёл.
* * *А вот то, что произошло дальше, стоило организаторам отдельных седых волос.
Советский блок программы изначально выглядел иначе. Земляне, Машина Времени, ещё одна-две приличные, согласованные, проверенные группы и всё, переходим к западным гостям. Так это виделось товарищам из идеологического отдела Моссовета, через которых проходила каждая бумажка, каждое имя, каждая строчка. Романовский СССР, это не вольница. Тут за каждым мероприятием стоит куратор, за каждым куратором, инструкция, а за инструкцией,кто-то, у кого может зазвонить телефон из очень серьёзного кабинета. да, страна меняется, да страна не та что раньше а дефицит это слово децитное. Но всё равно порядок есть порядок!
И когда в списке советских участников появились «Крематорий» и «Кино» телефоны зазвонил.
Нет, товарищи, это невозможно. Рок-клубовщина. Несогласованные тексты. Публика сами знаете какая. Зачем нам это на мероприятии такого уровня, с иностранными гостями, с телетрансляцией? Есть Земляне, есть Машина Времени, есть, в конце концов, еще десятки хороших и правильных коллективов. Всё проверено, всё надёжно, всё по-советски. Ну и что то дальше будут эти, как их, рок звезды и кумиры миллионов. Здесь вам не тут. Тут порядок и выслуга лет!
И тут на столе появился аргумент который перебил всё.
Товарищи! Эти группы ротируются на испанском радио. Их слушает Ярослав Сергеев, капитан «Барселоны», лучший бомбардир Ла Лиги, человек, которого знает вся Европа. Да-да, тот самый, кавалер боевого ордена и человек который собрал миллионы долларов для Армянской ССР, ага, верно. тот самый чемпион мира, да.
Mundo Deportivo в прошлом году опубликовала материал о его музыкальных вкусах. В Барселоне, городе, где Сергеев бог, идол и супергерой, на улицах звучит «Группа крови». По-русски. В каталонском городе. Представляете, какой это культурный экспорт?
И вот с этого места разговор пошёл совсем по-другому. Не контркультура, а культурная дипломатия. Не подпольщина, а демонстрация мягкой силы советского искусства. То что нужно с учётом текущего момента. Наша музыка покоряет Запад через нашего же футболиста. Фестиваль международный, западная аудитория ожидает. Разрядка по-романовски, только в культурном измерении, та самая открытость через силу.
Кто-то где-то поставил визу. Кто-то где-то снял трубку и сказал «согласовано». И Крематорий с Кино оказались в программе. Между Машиной Времени и Металликой.
* * *Армен Григорян вышел к микрофону в чёрном, чёрная рубашка, чёрные джинсы, чёрные волосы, и первое, что он сказал, было:
— Мы посвящаем это выступление памяти погибших в Спитаке.
Тишина. Секунда, две. Потом рёв, такой, от которого у звукоинженеров за сценой, наверное, подпрыгнули стрелки на пульте.
И Крематорий заиграл.
Не так, как на кассетах. На открытом воздухе, в этом объёме, при этом количестве людей их музыка стала другой, мрачнее, гуще. «Безобразная Эльза», потом «Мусорный ветер». Григорян пел, глядя куда-то поверх толпы, и у него было лицо человека, который пришёл не развлекать, а сказать. Сказать и уйти.
Три парня из Еревана стояли, сцепив руки. Младший не плакал. Он пел,тихо, одними губами, не попадая ни в ритм, ни в ноты. И это было неважно.
Когда Крематорий закончил, аплодисменты были другими. Толпа аплодировала не группе. Толпа аплодировала тому, что было сказано.
* * *Между Крематорием и следующим выступлением что-то пошло не так. Рабочие на сцене суетились дольше обычного, кто-то бегал с кабелями, из-за кулис доносился мат,- негромкий, деловитый, профессиональный мат людей, у которых не работает что-то, что обязано работать. Толпа ждала. Минута, две, пять. Кто-то начал скандировать, кто-то свистеть, кто-то просто сел на землю, жара, пыль, августовское солнце, воды на всех не хватает, потому что организаторы рассчитывали на двести тысяч, а пришло вдвое больше.