Ложная девятка 11 (СИ)
* * *— Вот снимаю шляпу перед Бышовцем, Евгений Александрович. Ты посмотри, что он делает! Девяносто первая минута, а он меняет Зыгмантовича на Шалимова. Это не просто смело, это очень смело, сейчас выпускать вместо проверенного бойца, железного защитника, молодого Шалимова. Это ва-банк. Самый настоящий ва-банк.
— А вот у Билардо смелости поменьше. Так, у нас Руджери ушёл, защитник, а вместо него Монсон. Тоже защитник.
— А вместо… так, кто это? А, это Кальдерон, шестой номер. Это у нас Кальдерон. И вместо кого же он выходит? Вместо Бурручаги.
— Получается, что Билардо не рискует. Билардо, дорогие друзья, не рискует и играет надёжно. Не трогает схему, играет от обороны. А вот наш тренер наоборот. Ох, как бы это всё нам боком не вышло. Но Бышовцу, конечно, видней.
* * *И вот футбол вернулся. Хотя как будто бы задержался в пути.
В отличие от основного времени матча, первые пятнадцать минут дополнительного осторожны. И как будто казалось, что Бышовец не попал со второй заменой. Шалимов, который вроде бы должен был добавить свежую струю, как будто выпал из игры. Как будто его и не было. Казалось, что ошибка.
И ощущение это было до сто третьей минуты. Пока Игорь в центральном круге не накрыл Марадону.
Наверное, Диего Армандо подустал. Но в итоге какая разница? Аргентинский капитан опустился на свою позицию между защитой и полузащитой, и Шалимов его там накрывает, отбирает мяч.
А потом происходит то, что в игре между двумя торпедовцами происходит само собой. Шалимов не видит Сергеева, но он его чувствует. Аккуратный пас верхом перебрасывает мяч через свежего Монсона и наевшегося Серрисуэлу. Сергеев делает рывок и врывается в штрафную.
— Слава, убегай, забивай, я тебя умоляю!
Кричит Маслаченко со своей верхотуры комментаторской позиции.
А внизу на поле Сергеев обрабатывает мяч одним касанием, а вторым перебрасывает его через Гойкочеа. Аргентинец даже не прыгает.
3:2.
Этот матч вышел вперёд. Звучит свисток. Команды меняются местами и погнали дальше.
* * *Ещё пятнадцать минут. Пятнадцать минут, в которых Аргентина должна была спасти этот матч. И в итоге практически всё это время бело-синие провели на половине поля советской сборной. Давление аргентинцы создали хорошее. Вот только ни разу тонометр не показал чего-то по-настоящему экстремального.
И организм советской сборной выдержал это давление. Сердце как билось, так и продолжало биться. А голова оставалась холодной. А в концовке к этому добавились ещё и всё ещё способные на многое ноги.
* * *Сто двадцатая минута. Удар Лоренсо из пределов штрафной. Харин в прыжке переводит мяч на угловой.
И стандарт. Последний шанс для сборной Аргентины спасти эту игру. Последняя возможность перевести её в футбольную лотерею. В серию пенальти.
И Гойкочеа, как и Симон, как и Серрисуэла, как и Монсон, в штрафной. Одиннадцать аргентинцев. Все. И одиннадцать наших. Тоже все.
Подача. Мяч идёт на дальний угол вратарской. Харин прыгает, добирается до мяча, но в него врезается на встречном движении Десотти. Мяч улетает дальше, к боковой линии. Как два хищника, на мяч бросаются Добровольский и Тролье. Игорь первый. Не раздумывая, бьёт вперёд. Сил уже немного, и вынос получается слабым. Не таким, каким мог бы быть в начале матча.
Вот только так даже и лучше. Потому что в метре от центрального круга мячом завладевает Сергеев.
И он бьёт.
Бьёт по воротам сборной Аргентины с пятидесяти метров. А ворота-то пустые. Гойкочеа не успевает. И никто не успевает.
И мяч летит, летит, летит. И прилетает.
* * *— Пижоны! Как есть пижоны!
Кричит уже окончательно сорванным голосом Маслаченко.
— Пижоны лежат, а великие торжествуют. Великая сборная Советского Союза, наша сборная, торжествует! Товарищи, друзья, я вас всех поздравляю! 4:2! Великие торжествуют! Мы чемпионы! Двукратные чемпионы!
Эпилог 1
Хет-трики в финале чемпионата мира до римского вечера восьмого июля девяностого года случались два раза: у англичанина Джеффри Хёрста на «Уэмбли» в шестьдесят шестом и у самого Ярослава Сергеева в Мехико. Так что второй хет-трик во втором подряд победном финале чемпионата мира — это первое, что вспоминают, когда заходит речь о римском вечере.
Второе вспоминают чуть позже. Что играл он в тот вечер для жены, выжившей утром после эклампсии, и дочери, родившейся за восемнадцать часов до начала матча. Ну а вообще не говорят про то что утром девятого июля советский капитан был в зале прилёта Шереметьева-два один, без делегации, без журналистов, без кубка. Кубок ехал отдельно, в Москву его привезли только вечером.
За Сергеевым прислали машину из Федерации футбола СССР, и шофёр повёз его не домой, а сразу на Большую Пироговскую, в шестнадцатый родильный дом, к Бруснёву. Бруснёв вышел в холл сам.
— Жена в палате интенсивной терапии. Дочь в кювезе на втором этаже. Я могу показать вам её через стекло. К Екатерине Викторовне пройдёте через двадцать минут, сейчас обход.
Маша лежала в кювезе одна. Через стекло палаты новорождённых Сергеев увидел в первый раз ту, ради кого играл накануне. Простоял у стекла семь минут, по часам дежурной медсестры. Что было сказано или подумано в эти семь минут, не известно никому.
К Кате его пустили на пятнадцать, хотя это и было формально запрещено. Но как отказать человеку, если за него просит министр здравоохранения, а товарищ Чазов и сам звонил Бруснёву и лично приезжал, чтобы осмотреть Катю. Говорили они мало, Катя так и вовсе больше молчала. Но эти минуты были для обоих чуть ли не самыми важными в жизни.
В Барселону Сергеев в то лето не вернулся. По устной договорённости с Нуньесом, заверенной короткой телеграммой Круиффа, он пропускал предсезонные сборы и старт первого тура. Семья оставалась в Москве. Катя восстанавливалась медленно: эклампсия редко обходится без следа, и после неё долго не уходят высокое давление, плохой сон и слабость. Маша в первый месяц набирала вес плохо, и Бруснёв осенью ещё дважды осматривал её лично.
Старший сын, Сашка, открывал для себя сестру осторожно и без ревности. Когда Олег Протасов, дядя для Саши и Маши, привёз кубок мира для семейной фотографии, двухлетний Сашка снял с серебряной чаши свою кепку и надел её на манеж сестры. Снимок этот в советских архивах так и не появился, остался только в семейном альбоме.
К началу сентября Сергеев тренировался один на стадионе «Торпедо», под присмотром одного из ассистентов Иванова. Стадион носил с января имя Стрельцова, и в первые недели Иванов каждое утро встречал капитана сборной у бокового входа коротким кивком, не подходя ближе. О тех утренних тренировках известно немного. Сергеев их не комментировал, Иванов не рассказывал.
Шестнадцатого декабря в Париже Сергеев получил свой пятый «Золотой мяч». Результат был известен заранее: после Рима спорить с ним было всё равно что спорить с фактом.
На церемонии трофей был вручён Сергееву из рук Мишеля Платини. Поблагодарил коротко, по-французски и по-русски, отдельно упомянул Эдуарда Стрельцова, своего первого тренера, умершего в Москве шестнадцатого января того же года. От банкета отказался. На вопрос французского журналиста, почему, ответил.
— У меня вечерний рейс.
— Сегодня?
Сергеев кивнул.
В одиннадцать ночи он вылетел Air France в Москву. Утром семнадцатого, в нелётную московскую погоду со снегом и мокрым ветром, был на Ваганьковском кладбище. К могиле приехал один, шофёра оставил у ворот. Простоял там около получаса. Положил красные гвоздики и трофей. Трофей забрал, когда уходил.
Фотография, на которой Сергеев стоит у могилы Стрельцова с трофеем в руках, существует. Сделана она была не журналистом, а случайным посетителем кладбища. На ней видно: снег идёт, ветер боковой, у Сергеева мокрый воротник. Трофей он держит не у груди, а сбоку, опустив руку. Будто чужой.