Ложная девятка 11 (СИ)

Двадцать минут, тридцать, сорок. Толпа начала скандировать: «Ганз! Ганз! Ганз!» — ритмично, настойчиво. Этот звук, по словам жителей ближайших домов, был слышен в жилых кварталах Тушина.
Парк Горького доиграли, ушли и, по слухам, напились за кулисами в течение следующих пятнадцати минут. Заслуженно. Мало кто на этом фестивале отработал тяжелее.
Сцена была пуста.
* * *
Они вышли в час тридцать. На два часа позже расписания.
  
Слэш, в цилиндре, с сигаретой, с «Лес Полом» на ремне. Дафф, Иззи, Стивен Адлер за барабанами. И последним, Эксл Роуз, в белых велосипедных шортах и бандане, с видом человека, которому мир чем-то обязан.
Первый аккорд «Welcome to the Jungle» — и всё было прощено. Мгновенно. Два часа ожидания, слухи, скандирование — всё исчезло, когда Слэш провёл медиатором по струнам и из динамиков полился этот звук: грязный, хищный, неприличный.
Аксель пел так, как будто хотел оскорбить каждого лично. Голос, визгливый, наглый, на грани истерики, не ласкал слух. Он его царапал. И именно в этом была магия: после вежливого Билли Джоэла, после часового ожидания в пустоте, пощёчина, после которой просыпаешься.
«Paradise City» — толпа пела фонетически, коверкая каждое слово, и это было прекрасно. «Sweet Child O» Mine' — вступительный рифф Слэша, и по толпе прошёл вздох, физически ощутимый, как волна.
Эксл после последней песни швырнул микрофон на сцену и ушёл, не обернувшись. Два часа опоздания превратились в легенду.
* * *
После GN’R толпа была разогрета до температуры, при которой можно было ставить что угодно. Оззи Осборн вышел и загнал её ещё глубже, тяжелее, мрачнее. Зак Уайлд на гитаре играл так, что казалось, гриф треснет. «Crazy Train», «Bark at the Moon» — Оззи запрокинул голову и завыл, и толпа завыла в ответ. Коротко, мощно, без лишних слов. Оззи никогда не говорил лишнего. Он выл. Этого хватало.
Элтон Джон сел за рояль. Второй рояль за день, но если Билли Джоэл утром был соседом, зашедшим на чай, то Элтон был профессором, который знает, что его предмет самый важный, и ему не нужно это доказывать. «Your Song», «Rocket Man». После часов грохота оказалось, что можно не орать. Можно стоять, закрыв глаза. Кто-то на дальних рядах сел на землю, не от усталости, а чтобы слушать удобнее. К этому моменту фестиваль шёл уже столько часов, что ноги гудели у всех, и сесть было не слабостью, а мудростью.
* * *
Боуи вышел на сцену, и воздух стал другим.
Он двигался по сцене не как рок-звезда. Не бегал, как Ангус, не позировал, как Слэш, не стоял столбом. Он перемещался, как будто сцена была шахматной доской и каждый шаг был ходом.
«Heroes».
Эту песню, в Москве, в августе восемьдесят девятого, перед толпой, жившей всю жизнь за стеной, не нужно было объяснять. Не нужно было переводить. Боуи пел, и люди слушали не двигаясь, и тишина в толпе была такой плотной, что казалось — тронь, и треснет.
«Ziggy Stardust». «Let’s Dance». Поклон. Ушёл. Три песни, но каждая весила как полноценный концерт.
* * *
Нопфлер вышел последним в объявленной программе.
Dire Straits. «Sultans of Swing», и его пальцы на грифе делали то, чего не делал больше никто: они пели сами, без голоса, каждая нота была словом. «Money for Nothing» рифф, знакомый каждому, кто хоть раз слышал западное радио. «Brothers in Arms» — медленно, тихо.
Нопфлер снял гитару. Поклонился. Ушёл.
Сцена опустела. Над Тушинским аэродромом садилось солнце. Небо было розовым, потом красным, потом фиолетовым.
Всё. Конец. Два дня, двадцать с лишним групп, и вот, тишина на сцене, техники сматывают кабели. Толпа загудела, кто-то захлопал, кто-то засвистел, кто-то крикнул «спасибо!». Задние ряды потянулись к выходам. Нормально: фестиваль закончился, завтра на работу, последнее метро через два часа, надо успеть.
Минута. Две. Пять. Люди уходили. Поле медленно пустело с дальнего края.
А потом экраны, которые уже погасли, вдруг снова вспыхнули.
Финал
На экранах появилось лицо. Не музыканта.
Высокий. Темноволосый. Загорелый, скуластый, с тем выражением спокойной серьёзности, которое полмиллиона человек на этом поле знали по телевизору, по обложкам журналов, по вырезкам из «Советского спорта», приклеенным к стенам в общежитиях от Калининграда до Петропавловска-Камчатского.
Ярослав Сергеев вышел на сцену.
Толпа, которая уже загудела было, которая уже начала разворачиваться к выходам, остановилась. Не потому что поняла, что будет дальше. А потому что это был он. Человек которого знала вся страна.
Он подошёл к микрофону. Не улыбался. Был в простой тёмной рубашке, без пиджака, без галстука. Обычный человек если не знать, хотя как его можно было не знать?
— Добрый вечер, — сказал он по-русски, и голос его, усиленный теми же динамиками, из которых два дня гремел рок-н-ролл, прозвучал негромко и ровно. — Я хочу сказать спасибо. Всем, кто пришёл. Всем, кто играл. Всем, кто помогал. Спасибо.
Пауза.
— Но я вышел сюда не для того, чтобы говорить о музыке.
Он достал из кармана рубашки сложенный лист бумаги. Развернул. Посмотрел на него. Потом посмотрел на поле.
— Седьмого декабря тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года в Армении произошло землетрясение. Погибли несколько тысяч человекк. Города Спитак и Ленинакан были уничтожены. Этот фестиваль, ради них. Ради тех, кто погиб, и ради тех, кто выжил. Я хочу, чтобы мы помнили об этом. Не завтра. Сейчас.
Тишина.
— На спасение жертв землетрясения были брошены тысячи людей. Военные, врачи, пожарные, обычные добровольцы. Многие из них рисковали жизнью. Некоторые — отдали её.
Он опустил глаза к листу бумаги.
— Рядовой Карен Арутюнян, девятнадцати лет. Погиб при разборе завалов школы номер три города Спитак. Обрушение перекрытия.
Тишина.
— Старший лейтенант Ашот Мкртчян, двадцати семи лет. Врач бригады скорой помощи. Погиб при повторном толчке во время эвакуации раненых из здания больницы.
Тишина.
— Прапорщик Виктор Семёнов, тридцати двух лет. Сапёр. Погиб при обрушении стены жилого дома во время поисковой операции.
Он читал имена. Одно за другим. Негромко, ровно, без дрожи в голосе, но и без казённой интонации, без чтения по бумажке. Он знал эти имена. Он их выучил.
Толпа молчала. Полмиллиона человек стояли и слушали, как мужчина на сцене называет имена мёртвых, и не было ни звука, ни кашля, ни шёпота, ни шороха. Даже ветер, который весь день гнал пыль по полю, казалось, стих.
Кто-то плакал. Тихо, не напоказ. Три парня из Еревана стояли там же, где стояли два дня назад, у левого края, и младший, тот, с остатками картонного плаката, стоял прямо, не шевелясь, и лицо у него было такое, с каким стоят у могилы.
Сергеев дочитал последнее имя. Сложил бумагу. Убрал в карман.
— Минута молчания.
И полмиллиона человек замолчали.
Это была не та тишина, что была после Цоя, восторженная, заряженная. И не та, что после Хепбёрн, сочувственная, вежливая. Это была тишина смерти. Настоящая. Та, в которой слышно, как бьётся собственное сердце, и понимаешь, что у двадцати пяти тысяч человек оно больше не бьётся.
Минута. Шестьдесят секунд. Каждая — длиной в год.
Сергеев стоял у микрофона, опустив голову. Потом поднял.
— Спасибо, — сказал он тихо.
И, не оборачиваясь, ушёл за кулисы.
* * *
Толпа стояла. Никто не двигался. После такого невозможно просто развернуться и пойти к метро. После такого нужно что-то. Что — никто не знал.
  
И в эту секунду, в эту точную секунду, когда полмиллиона человек висели в пустоте между горем и чем-то, чему ещё не было формы, экраны снова вспыхнули.
Лицо. Мужчина. Немолодой. Добрые глаза, мягкая улыбка, седина.
Кто-то в первых рядах узнал первым. Звук, который издал этот человек, был не криком, скорее всхлипом. Потом узнал второй. Третий. Волна пошла по полю, от сцены к дальним рядам, и это была не волна звука, а волна понимания. Лица менялись одно за другим: непонимание, узнавание, неверие, шок.