Петербургский врач 3 (СИ)

Я перетаскал с Гаврилой шесть коек во двор, затем отправил его помогать сиделкам. Пока с верхнего этажа слышался надсадный кашель, я лил кипяток. Сварившиеся клопы ползли наружу и падали на землю.
… А потом два дворника в фартуках притащили на рогожной подстилке мужчину лет сорока. Одет он прилично, в коричневом пальто и жилете, но правый рукав порван, а на голове темнела грязь. За ними семенил извозчик в синем кафтане, непрерывно крестясь и бормоча.
  
— С Литейного везу, ваше благородие. Прямо под колеса их пролетка выкинула, значит. Ихняя-то лошадь понесла, а седока и стряхнуло на мостовую.
— Быстрее в смотровую, — сказал пришедший фельдшер Трофимов. — И докторов позовите.
Мы положили человека на каталку и повезли в смотровую. Она в больнице на первом этаже, в отличии от операционной. В этом были неудобства — нести человека в операционную приходилось по лестнице (лифты, понятное дело, отсутствовали). Хорошо хоть лестница широкая, с небольшими ступеньками.
В смотровой пациента переложили на стол. Трофимов склонился над пациентом, приподнял ему веко, посмотрел зрачок, пощупал шею.
— Пульс есть, хоть и слабый. Дышит.
Я смотрел на лежащего. Дышал он странно. Грудь поднималась неровно, с задержками, и при каждом вдохе раздавалось сиплое бульканье, как будто в горле у него перекатывалась вода. Голова запрокинута набок, нижняя челюсть отвисла. На макушке, чуть сбоку, я виднелось темное пятно под волосами. Шишка уже набухала.
Ушиб головы. Без сознания. С характерным клокочущим дыханием.
Вошли врачи — Кулагин и Веденский.
— Сотрясение, — сказал Веденский, наклонившись над больным. — Не похоже, что что-то еще. Зрачки равные. Давайте нашатырь.
Нет. Ты, уважаемый доктор, неправ. Слишком долго для простого сотрясения нет сознания.
Трофимов взял ватный тампон, плеснул на него из склянки и поднес к лицу пациента.
В эту секунду дыхание лежащего изменилось.
Сначала он захрапел. Не так, как храпят пьяные, а тяжело, прерывисто, с долгими паузами. Храп быстро перешел в хрип, хрип в сип, и я увидел, как губы у него начали сереть. Грудь все еще двигалась, но воздух в легкие уже не шел.
— Задыхается, — испуганно сказал Кулагин.
— Язык, — бросил Веденский. Он выпрямился и обернулся к двери. — Щипцы. И роторасширитель. Скорее.
Трофимов сам метнулся к шкафу. Сейчас возьмет тупые щипцы для вытягивания языка и старый винтовой роторасширитель с облупленным никелем и пятнами ржавчины в резьбе. Если Веденский вставит этот расширитель и начнет крутить винт, с зубами мужчина может попрощаться.
— Будем ломать зубы, — быстро сказал Веденский, словно соглашаясь со мной. — Иначе задохнется. Держите голову.
Пришел Беликов, но не вмешивался, стоял в стороне. Всем было очевидно, что надо делать.
Всем, кроме меня.
Пациент уже не хрипел. Он не дышал вовсе. Грудь еще подергивалась, но это было движение не легких, а мышц, которые не понимали, что воздуха нет. Губы стали темно-фиолетовые.
Ждать нечего, решил я. Хуже не будет ни пациенту, ни мне. Мне, как говорил классик, нечего терять, кроме своих цепей (точнее, тряпки с карболкой).
— Разрешите.
Веденский вытаращил на меня глаза. В руке у него уже был роторасширитель.
— Что?
— Отойдите.
Я подошел к столу. Веденский хотел что-то сказать, но не успел, потому как я довольно грубо отодвинул его в сторону. У меня было несколько минут. Дольше без кислорода мозг начнет умирать.
Левую ладонь я положил мужчине на лоб и надавил, запрокидывая голову назад. Шея разогнулась. Пальцами правой руки, большим и указательным, я нащупал углы нижней челюсти, прямо под мочками ушей, там, где кость образует прямой угол. Подцепил снизу, потянул вперед и вверх, так, чтобы нижние зубы оказались впереди верхних.
Челюсть подалась с сухим щелчком в суставе.
Пациент всхлипнул. Именно всхлипнул, шумно, на вдохе, как ребенок после долгого плача. Грудь поднялась. Он вдохнул еще раз, и еще. Фиолетовый оттенок губ начал отступать, уходя в обычную синюшную бледность, а потом в розоватую.
В приемном покое стало очень тихо.
Я держал челюсть еще с полминуты, пока дыхание не выровнялось. Потом осторожно отпустил, придерживая голову так, чтобы она оставалась запрокинутой. Язык больше не западал. Пациент дышал глубоко и жадно, словно хотел напиться кислородом.
Все в смотровой смотрели на меня, как на привидение.
Кулагин забыл закрыть склянку с нашатырем, и теперь запах расходился по комнате.
— Что это было? — спросил Веденский. Выразил общую мысль.
Я подложил пациенту под плечи свернутое одеяло, чтобы голова оставалась в правильном положении без моего участия.
— Подбородок вперед, а голова назад. Язык висит на нижней челюсти, и если челюсть выдвинуть, язык уходит с задней стенки глотки.
Веденский сделал шаг назад. Ну точно, я в роли привидения. Хоть не выбежал из кабинета.
— Откуда вы это знаете?
Очень хороший вопрос. Правдиво на него, к сожалению, не ответишь.
— Научили.
— Кто? Где?
Я не ответил.
По некоторым причинам не стал объяснять, что это прием обеспечения проходимости дыхательных путей, который описал Питер Сафар только в 1950-х годах.
Вместо ответа я еще раз проверил пульс на сонной. Вроде все нормально. Зрачки по-прежнему равные, на свет реагируют.
— Его нужно положить на бок, — сказал я. — Если снова потеряет сознание на спине, все может повторится. И следить, чтоб не рвало. При рвоте на спине захлебнется. Слишком долго для сотрясения мозга он не приходит в себя. Надо следить за зрачками. Либо ушиб, либо внутричерепная гематома. Тогда трепанация.
— На бок, — тихо повторил Беликов. Он был потрясен не меньше Веденского.
Кулагин с Трофимов повернули пациента на правый бок. Я согнул ему верхнюю ногу в колене и подложил под нее свернутое второе одеяло, чтобы не заваливался обратно. Руку положил под щеку.
— Этого я не встречал ни в одном руководстве, — произнес Веденский, глядя на меня расширенными глазами.
— Руководства за наукой не поспевают, — ответил я.
Люблю я эту фразу. Против нее аргументов нет.
Кулагин наконец закрыл склянку с нашатырем.
— Что нам с ним делать теперь? — спросил он.
Причем спросил у меня.
— То же, что и собирались, — сказал я. — Лед на голову, покой, наблюдение. Следите за зрачками каждые четверть часа. Если один начнет расширяться, значит, внутричерепное давление растет, и это уже другой разговор. Тогда будем решать.
Я решил сделать паузу. Мне надо перевести дух и понять, как вести себя дальше.
— Разрешите отойти на полчаса.
Беликов, судя по выражению лица, справившийся с шоком и собиравшийся задать мне примерно тысячу-полторы вопросов, после паузы произнес:
— Идите. И возвращайтесь. Нужно будет поговорить. Я хочу вам кое-что предложить. Продолжать работать с вашими знаниями на месте служащего — это преступление. И еще… об этом методе надо писать в медицинских журналах. Многим может помочь.
Похоже, мой рискованный план удался!
Но размышлять над словами Беликова я пока не стал — сначала надо дойти до Таврического сада. Думается там наверняка лучше. Похожу какое-то время в одиночестве, соберусь с мыслями. Что-то сейчас будет, но что — непонятно, и мне надо быть готовым ко всему. Вполне вероятно, что моя жизнь сейчас изменится. Надеюсь, мне действительно что-то предложат, а не сделают выговор за то, что я наглым образом вмешался в работу врачей и не дал им согласно инструкций выломать пациенту зубы. Не похож Веденский на садиста, хотя чужая голова — потемки.
  
Я спустился под лестницу, переоделся в свою одежду и отправился в сад. В кармане лежало письмо от Анны. Может, пока буду гулять, и открою. А может, решу, что все-таки его надо выбросить.
…Сторож у ворот равнодушно скользнул по мне взглядом. В будний день в это время сад стоял почти пустой. Прошла гувернантка с двумя детьми, у большого пруда топтался старик в фуражке, кормил уток хлебом. Больше никого.