Чужие грехи

Я же сижу рядом с мамой, но не могу так же утешить ее. Я знаю больше сестры. Намного больше. У меня адски болит голова от свалившейся информации, от анализа, который я провожу, от нестыковок, которые раньше не замечала в рассказах родителей, а теперь кажется, что все лежало на поверхности.
Мы жили в большом мыльном пузыре, оберегаемые отцом, который решал любые проблемы. Или его люди решали. Я ни дня в нем не сомневалась, а выходит он просто мастерски вел двойную жизнь. И моя мама это знала. Для нее наличие старшего сына не было шоком. Приезд старшей жены тоже. Значит, она с самого начала приняла правила игры и ее все устраивало.
  
Всех все устраивало. Боже мой, как тошно это осознавать. Как тяжело и больно любить безусловно тех, кто подарил жизнь, но всю эту жизнь врал в лицо. И теперь мы с Эмиром должны ответить за чужие грехи.
– Мама, это его сын. Ты не можешь запретить ему быть здесь, – говорю устало и твердо.
– С тобой я поговорю дома, – бросает на меня обиженный взгляд.
– Что я сделала? – хмурюсь.
– Ты все знаешь сама, – цедит шепотом и мои нервы не выдерживают.
– Да, я все теперь знаю.
Мама понимает мой намек и поджимает губы. Мы молчим, кажется, очень долго. Сидеть просто так нет сил, поэтому я встаю и меряю шагами коридор. В конце него – лифт, в котором несколько минут назад скрылся Эмир.
Я знаю, почему он ушел. И мама знает. Меня даже удивляет и пугает ее поразительное спокойствие перед неизбежным. Или же она действительно верит, что столица – ее территория.
Прислонившись спиной к стене, задираю голову и подставляю лицо под холодный белый свет прямоугольной потолочной лампы. Стоит закрыть глаза, как перед ним начинают прыгать белые мошки. Хочется уснуть, проснуться и забыть весь этот кошмар.
Когда я открываю глаза, то все еще щурюсь из-за яркости. Повернув голову, вижу размыто, как двери лифта разъезжаются и из не выходит женщина лет пятидесяти.
Она идет уверенно, цокая по плитке каблуками. Черные расклешенные брюки, короткий, полосатый жакет до талии, в руке сумка. За ее спиной, подобно двум суровым охранникам идут мужчины. Один из – Эмир. Второй, я так полагаю, его брат. И мой тоже.
– Мам, – дрожащим голосом зову ее и снова смотрю на женщину. Встречаюсь с ней глазами. На ее лице ни один мускул не дрогнул. На моем всё написано, и когда я робко перевожу взгляд, то натыкаюсь на жесткого Эмира. Он же нас предупреждал. – Мам. Она здесь. Папина жена.
Поразительно, как быстро она прилетела. У них что, частный самолет? Хотя прошло на самом деле семь часов. За это время, наверное, можно.
Мама смахивает с лица слезы и встает со скамьи. Следом поднимается Сара.
Женщина… кажется, ее зовут Жаннат, подходит к нам и смотрит на маму. Мы с сестрой стоим за её спиной. Сыновья папиной жены – по обе стороны от нее.
– Приехала все-таки, – спокойно говорит мама и эти слова шокируют всех нас. Мы с Сарой переглядываемся, как и Эмир с братом. Они что знают друг друга? – Ты нарушила договор.
– У нас форс-мажор, поэтому все договоренности аннулируются, – заявляет Жаннат.
– Мама, – Эмир касается ее руки, но она по-прежнему изучает нас с Сарой. – Ты знала?
– Знала, – посмотрев на него, ответила женщина. – Вам надо было сначала спросить меня, прежде чем приезжать сюда.
– То есть ты мирилась с тем, что у отца токал? – недовольно бросил другой ее сын.
– Моя мама не токал, – возразила Сара, а я взяла ее за руку и крепко сжала ее. Она посмотрела на меня, а я покачала головой – пожалуйста, просто молчи.
Жаннат разглядывает нас, вскинув подбородок. В ее мимике и жестах проскальзывает высокомерия, которое есть в ее втором сыне, но нет в Эмире. Или я настолько очарована им, что не замечаю.
– Хорошие девочки получились. Сколько им было, когда я впервые их увидела: шесть или семь? Они, наверное, даже не помнят меня.
Лица всех четырех детей отца выражают одно: шок. Чего еще мы не знаем и какие еще скелеты из шкафа повалят?
– Мама, так ты была здесь? Почему мы не знали? – спрашивает брат Эмира.
– Потому что это не ваше дело, – отрезает их мать. Сколько же в ней власти, чувства собственного достоинства. Она держится, как королева, всем своим видом показывая нам, что выше.
Выше по статусу. Выше по положению. Намного выше нашей мамы, выросшей в детском доме. Я помню, Эмир говорил что отец папиной жены – бывший заместитель министра.
Но я вижу на красивом, ухоженном лице маску. Она улыбается нам неестественно. Это скорее издевка, желание поквитаться с любовницей мужа. Потому что она знает свои права, как жены. И я это хорошо понимаю сейчас. Но мама и Сара никак не хотят.
– Ты обещала не трогать нас, – голос моей мамы дрожит.
– Мой муж тоже много чего мне обещал. Для начала покончить с тобой, – я вздрагиваю от этих слов. – Но ты забеременела и все растянулось на двадцать три года.
– Мама, – Эмир снова ее останавливает, но я вижу, что Жаннат постепенно заводится и не слушает сына.
– Ты даже не спросила, как он. Ты даже не плачешь, – в голос моей мамы сплошная горечь.
– Для этого есть ты. А я все свои слезы уже выплакала.
– Ты никогда его не любила. Это сейчас очень хорошо заметно.
– Я как-нибудь обойдусь без твоего ценного мнения.
– Какой цирк, – цедит второй сын отца. Я только сейчас замечаю, что они с Сарой чем-то отдаленно похожи.
– Врач идет, – глухо говорит Сара, которая первая заметила его в коридоре.
Мужчина в хирургической форме и белом халате выглядит очень уставшим. Он подходит к нам, хмурится и переводит взгляд с одной женщины на другую.
Глава 8 
Хирург объясняет, что папе сделали операцию на открытом сердце – аортокоронарное шунтирование. Называет термины, коротко говорит, что сделали и что папа будет под наблюдением врачей в реанимации.
Мы все выдыхаем с облегчением, а Сара снова плачет. Я обнимаю ее, успокаиваю, шепчу, что все будет хорошо, пока сыновья отца говорят с доктором. Короткий взгляд на Эмира и сердце снова беспокойно тарабанит по ребрам. Когда же это закончится?
Когда я смогу дышать ровно в его присутствии?
Находится в больнице уже не имеет смысла, уверяют нас. Мама хочет остаться, боится, а вдруг он проснется, а ему что-то будет нужно. Она суетится, плачет, вытирает мокрое лицо ладонями, в то время как мать Эмира сохраняет поразительное спокойствие, отходит к панорамному окну и кому-то звонит.
Хладнокровие папиной жены удивляет. У сыновей гораздо больше эмоций сейчас, чем у нее. Возможно, я предвзята и мне хочется сейчас найти в ней какие-то изъяны, чтобы понять, почему отец изменил ей и долгие годы жил с моей мамой, к которой всегда проявлял любовь и нежность.
Я вовремя одергиваю себя, потому что мои мысли – страшные и неправильные. В этом любовном треугольнике именно Жаннат – пострадавшая сторона, а моя мама – разлучница.
Осознавать это невыносимо больно. Как и то, что все трое знали, мирились с этим положением и даже договорились о чем-то. Я не должна злиться на родителей, но я злюсь, потому что все это неправильно и выходит за рамки моего понимания.
Посадив сестру на скамейку, подхожу к маме, которая бродит туда-сюда по коридору и беру ее за руку:
– Мам, поехали домой. Нам же сообщат, когда папа очнется.
– Я не могу уехать, – качает головой она.
– Надо. Самое страшное позади.
Не знаю, откуда взялись силы, учитывая все сегодняшние потрясения. Наверное, мой организм из-за шока перешел, как говорят в полиции, на усиленный режим несения службы. Подозреваю, что потом случится откат, но пока я забираю сеструу и маму от греха подальше.
  
На Эмира не смотрю специально, хотя чувствую, как печет между лопатками, когда я иду по коридору. Сердцем, кожей, шестым чувством ощущаю, что смотрит мне вслед. Он разговаривает с братом, его красивый тембр доносится до ушей и я сильно прикусываю щеку. Больше нельзя о нем думать, смотреть в его сторону, мечтать. Нас больше нет и не было.