Совиные врата (ЛП)

Постоянная нагрузка на сердечную мышцу и мозг вызвала бы потерю сознания или по меньшей мере сосудистый коллапс. В худшем случае нарушения сердечного ритма могли закончиться смертью.
Я снова подумал о его словах. Марит боится до смерти.
— С какой глубины начинаются эти состояния? — спросил я.
— Порог — примерно после шестидесяти пяти километров. — Хансен замолчал.
  
Вообще-то я прибыл на остров, чтобы рассказать о великолепных бюджетных планах на следующий год. Но чем дольше слушал Хансена, тем яснее понимал: пора если не прекращать эксперимент, то хотя бы двигаться куда медленнее.
— Это еще не все, верно? — спросил я.
Он покачал головой.
— Ты ведь помнишь, что два года мы обыскивали каждый сантиметр каменной стены в поисках знака или послания. Кроме совиных гнезд, ничего не находили. Но теперь, когда прокладывали рельсы для семьдесят первого километра, кое-что обнаружили.
Я чувствовал: громкие радостные возгласы здесь были бы неуместны. Не перебивая, я слушал дальше.
— Там, внизу, в скале выжжен лик Кристиансона.
— Лик… Кристиансона? — Я недоверчиво уставился на него.
— Тебе надо увидеть самому, это жутко. Если долго смотреть ему в глаза, кажется, будто заглядываешь в душу… Глаза — врата души, — прошептал он. — Так сказал Прем.
Непроизвольно я схватился за цепочку на шее, где висел мой талисман: китовая кость Кристиансона. Три года назад молодой швед сорвался вниз головой в ствол, когда посреди ночи у нас под ногами провалилась земля, и ствол поглотил палатку со всеми припасами и ящиками.
— Как появился этот лик? — спросил я.
— Если бы мы знали! — Хансен снова принялся мять шерстяную шапку. Наконец отложил ее в сторону и сделал еще глоток. — Прем уже три дня внизу. Сегодня ночью поднимется. Мы регулярно спускаемся на второй клети, работающей параллельно, чтобы доставить ему свежие припасы и воду… С водой там тоже странная история. Она внизу испаряется невероятно быстро. В общем, сейчас все строительные работы остановлены: Прем изучает лик.
Хансен помолчал.
— Скажу тебе одно… на глубине семидесяти километров что-то начинается. Дальше все становится другим.
— Что именно другим? — спросил я, хотя не был уверен, что хочу это услышать.
Хансен провел рукой по бакенбардам.
— Я не могу тебе объяснить. Это надо пережить самому. Настроение, звуки, просто все. Когда я внизу, я уже давно не играю на банджо. Начиная с шестьдесят седьмого километра, звуки идут странно искаженными. Не могу описать. Когда я прохожу шестьдесят девятый, сердце начинает бешено колотиться. Во рту пересыхает, меня охватывает давящая тоска, все тело дрожит — но не снаружи, а изнутри. — Он схватился за грудь.
Я оцепенел.
— И ты позволил Прему спуститься туда одному?
— А что мне было делать? — крикнул он. — Он сам так захотел.
— Это неважно. Мы должны немедленно поднять его наверх.
— Нельзя, — возразил Хансен. — Клетью можно управлять только с платформы.
— Тогда спустимся к нему на второй гондоле и вытащим наверх. Господи, три дня!
— Сегодня ночью он все равно поднимется.
— Но если там, внизу, есть что-то, что…
— Там ничего нет. Это сам ствол! — перебил меня Хансен.
Он поднялся и, опираясь на костыли, проковылял несколько метров к отвесному обрыву.
— Люди тоже это чувствуют. Стоит им задержаться там подольше — и они будто подмененные.
В ту минуту я еще не знал, что обо всем этом думать: услышанное противоречило любой логике. Но разве само существование ствола не противоречило ей? В животе у меня разлилось нехорошее, холодное чувство.
Я давно замечал, что со стволом что-то не так, но приписывал приступы клаустрофобии собственному складу и страху, о котором до сих пор ни с кем не говорил. Похоже, смертельный ужас испытывала не только Марит.
Теперь и суровый китобой открыто признавал тревогу — тот самый человек, который не боялся ни смерти, ни черта. И все же я понимал: должно было произойти еще что-то. Хансена не так-то легко выбить из седла.
— Что там внизу случилось?
Через некоторое время китобой повернулся и впился в меня взглядом.
— Мы стояли на платформе на глубине семидесяти километров. Оттуда спустили хаски в корзине на трехсотметровом стальном тросе, чтобы проверить изменение давления. Пес начал ужасно скулить. Он издавал такие звуки, что описать невозможно. Я никогда ничего подобного не слышал. Будто его медленно, заживо, давят в металлическом прессе. Когда мы подняли его обратно, нам пришлось его убить.
Я вскочил.
— Вы убили животное?
— А что нам оставалось? Шкура сходила с него клоками! Остальное пес сам срывал с себя. Мы очистили раны, хотели наложить повязку. И пока пытались успокоить зверя, его зрачки начали растворяться. Мы видели, как они расплываются. Глаза стали совершенно черными.
У меня отнялся язык.
— Может быть, пес был болен, это могло…
— Сначала мы тоже так подумали, поэтому повторили еще дважды! — Вместо более подробного ответа Хансен указал за станцию, туда, где находились собачьи вольеры.
Я обернулся, вытянул шею и посмотрел туда, куда он показывал. Рядом с вольером под снегом поднимались три бугра, которых я раньше не заметил.
— Вы убили трех собак! — От этого зрелища у меня перехватило горло.
— Это были эксперименты…
— Ну и что? Мне все равно, — крикнул я. — Это должно прекратиться!
Я не мог в это поверить.
Хансен умолк. Я глубоко вдохнул, пытаясь прогнать картины, которые одна за другой возникали в голове. В карманах у меня лежали одобрения и финансовые гарантии еще на один год исследований. Но как мы могли продолжать при таких обстоятельствах? Неужели эти деньги должны были оплачивать смерть новых животных?
Только через мой труп!
Пока я отвечал за проект, я поклялся себе, что больше смертей не будет. Но сейчас все выглядело так, будто оставался лишь вопрос времени, когда рядом с собаками мы похороним первого человека.
Зная, как болезненно Хансен воспримет эту тему, я тщательно подбирал слова.
— Мне очень не хочется вмешиваться в ваши с Премом дела. Вы, без сомнения, совершили нечто выдающееся. Но, может быть, на этом этапе нам стоит пока прекратить исследования.
— Господи, Александр! Не надо было мне тебе ничего рассказывать. Это же были всего лишь собаки! — вырвалось у Хансена. — И из-за этого ты хочешь сразу бросить ствол?
— Я сказал: пока.
— Проклятье! — Хансен схватил костыль и швырнул его на землю. — Я знал, что ты так скажешь. Надо было держать свою проклятую пасть на замке.
— О собаках я все равно узнал бы. — Я смотрел на снежные бугры. — Продолжать стоит только тогда, когда мы будем знать о стволе больше.
— Но мы ничего о нем не знаем! Именно поэтому и должны идти дальше. Исследовать его! Там, внизу, что-то есть, и я должен выяснить, что именно. Я долго боролся с собой, но за последние дни, пока Прем был внизу, принял решение: я иду на предельную глубину!
Предельную глубину! По спине у меня пробежал холодок.
— Даже если следующей жертвой ствола станет человеческая жизнь?
Не ответив, Хансен уставился через край скалы вниз, на море.
 Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»
ГЛАВА 42
Прежде чем войти к себе в каморку, я сделал круг по станции. За время моего отсутствия рабочие и впрямь успели многое — так далеко от цивилизации, на самом краю света. В этом холоде, при такой погоде, высоко на плато.
  
И все это лишь ради того, чтобы отыскать конец шахты, у которой, возможно, никакого конца и не было.
Я миновал хозяйственные постройки и вдруг услышал женский голос: кто-то разговаривал сам с собой в псарне, где держали хаски.
Марит!
Я сразу вошел. Как всегда, на ней были сапоги, утепленные брюки, рубашка и толстый свитер. Она кормила собак и как раз гладила по морде самого маленького — тот жадно сунулся в корм.