Коронуй меня своим (ЛП)

Это должно меня радовать. Должно забавлять, да и на языке уже вертится десяток острых, как ножи, издевок. О, посмотрите, она наконец-то сбросила свою грубую погребальную робу. Глядите, даже стервятник может сойти за павлина, если нацепить перья покрасивее.
Мой рот приоткрывается, и оттуда вылетает…
…ничего.
Потому что я, блядь, пялюсь, и не на ее платье, а на ее волосы, которые уложены в самый простой, самый практичный узел, и лишь несколько непокорных прядей выбились у висков. Никаких камней. Никаких сложных кос.
  
Просто Элара, без прикрас.
Как сама смерть.
Мне следовало бы скривиться. Тот факт, что я не могу этого сделать, кажется куда более пагубным, чем любая клятва, которую я собираюсь дать.
— Не разговаривай с ней, — Элара осторожно берет мать за локоть и отводит от меня, усаживая на ближайшую скамью и оглядываясь через плечо. — Держись подальше от моей семьи. Ты понял?
Я привык быть нежеланным гостем среди близких смертного, но неприкрытая ненависть, застывшая на лице Элары, заставляет меня напрячься. Она смотрит на меня с выражением чистой злобы.
Что должно меня устраивать.
Чем скорее Элара поймет, что не может любить бога, который лгал, манипулировал и вел ее на убой, тем быстрее она оставит эту нелепую затею с разрушением проклятия.
И все же, глядя в глаза, в которых я вижу лишь отвращение к себе… я не нахожу радости в своей правоте.
Я просто вскидываю бровь вопреки ощущениям, переминаясь с ноги на ногу на камнях, чтобы прогнать напряжение.
— Очаровательна, как и всегда.
— Ваше Величество, — тихо говорит жрец у алтаря. — Церемония…
Элара отворачивается от матери и подходит к алтарю той же уверенной походкой, какой она входит в дома, полные гнили. Она останавливается рядом, так близко, что тепло ее тела просачивается сквозь шелк в воздух между нами.
— Если ты приблизишься к моей семье еще хоть раз, — цедит она сквозь зубы, — я перережу тебе глотку просто ради тренировки.
Я принципиально не смотрю на нее, хотя она делает даже это невыполнимым.
— Осторожнее. Поверь, у меня хватает собственного недовольства… лучше не заставляй меня вымещать его на тебе.
Жрец прочищает горло и говорит:
— Возьмитесь за руки.
Элара протягивает руку, бормоча под нос:
— Это угроза?
Я беру ее ладонь, огрубевшую от многолетнего копания могил, но вибрирующую жизнью.
— Есть множество способов, которыми муж может причинить боль своей непокорной жене. С использованием моих коленей. И моей руки. На твоей заднице.
Она хмурится, приоткрывает рот, а затем захлопывает его, когда до нее доходит смысл, и яростный румянец заливает ее шею.
Она пришла в башню девственницей, неумело преодолевая этот акт скорее с упорством, чем с изяществом. А я… я встретил ее, имея за плечами лишь эоны наблюдений. И все же никакие наблюдения не подготовили меня к силе этого момента, к ошеломляющему удовольствию от обладания ею. От совокупления, как это делают смертные, от того, чтобы быть так обжигающе близко с кем-то, когда я знал лишь холодное одиночество.
И это… это разожгло совершенно, абсолютно неуместное желание.
Хватка Элары на моей руке крепчает, подбородок вздергивается в этом ее раздражающем, до безумия притягательном неповиновении.
— Мы можем уже продолжить?
Жрец вздрагивает и приступает к делу.
— М-мы собрались здесь сегодня, — пищит он, переводя взгляд с одного на другого, — чтобы соединить этого мужчину и эту женщину священными узами брака.
В груди рокочет смешок.
— Единственное священное здесь — это я.
— И все же выглядишь ты так, будто тебя тащат на казнь, — цедит Элара краем рта.
Я сохраняю беспристрастное выражение лица.
— Виселица была бы предпочтительнее.
Жрец снова переводит взгляд между нами, над его верхней губой выступают капли пота.
— Если бы мы могли… приступить к обряду уз?
Мисс Хэмпшир выступает вперед с мрачной эффективностью палача, ее взгляд прикован к концам шнура, уже стягивающего мою грудь. Она не колеблется. Хватает шнуры, свисающие с моего бока, и резко тянет их вперед, обматывая вокруг торса Элары. Обводит один раз, другой, затягивая узел резким, сильным рывком, который выбивает воздух из легких Элары. И из моих.
Напряжение под грудиной вспыхивает горячо и яростно, теперь достаточно остро, чтобы ускорить пульс, когда я впиваюсь в нее взглядом.
— Я заставлю тебя пожалеть о каждой секунде вместе.
— Большинство мужей утверждают, что это работа жены. — Губы Элары приподнимаются в уголках — с трудом, с усилием, да, но от этого зрелище не становится менее тревожным. — В двадцати годах много секунд. В тридцати — еще больше.
Я понижаю голос, под стать ее дерзости:
— Если только у тебя не хватит такта снять эту корону прежде, чем ты трагически, но весьма кстати, упадешь с лошади на следующей неделе.
— Кольца, — выдает жрец пискляво.
Появляется маленькая бархатная подушечка с двумя простыми ободками. Золото, без излишеств. Элара берет мое первой и натягивает на палец с большей силой, чем того требует обряд, словно намереваясь вбить клятву на место. Затем она протягивает руку, не глядя на меня.
Я беру кольцо и надеваю ей на палец, как это делают смертные. И на мгновение мне кажется, что я слышу, как моя сердечная струна отозвалась звоном в ее короне…
— Согласна ли ты, Элара, — начинает жрец дрожащим голосом, — взять…
— Согласна, — ответ звучит как лай, пальцы впиваются в мои. — Я в этой короне и мыться, и спать буду.
Жрец моргает, растерявшись.
— Ваше… Ваше Величество…
— Я сказала «да», — она шевелится, позволяя веревке впиться глубже, сжать нас сильнее. — Продолжайте.
— Согласен ли ты, Вейл, — продолжает он, — взять эту женщину в жены, чтобы владеть и оберегать ее, направлять и любить?
Что-то копошится низко в животе, заставляя мой взгляд переместиться на мозаики на стене. Крошечные плиточные короли и королевы, навсегда застывшие в момент принесения клятвы, с перевязанной грудью и сердцами, полными любви.
Мои ребра словно подворачиваются внутрь.
Смертные одержимы этим. Любовью.
Это болезнь ума. Добровольное безумие. Они гонятся за ней, воспевают ее, жаждут ее — обманчивое чувство, которого они хотят так, будто оно может закончиться чем-то иным, кроме боли. Любить — значит открыть сердце лезвию горя, предлагая ему окровавленные ножны, прежде чем оно расколется под тяжестью утраты.
Любовь — это безумие.
Но это безумие, которое не может постичь меня. Так каков вес этой клятвы? Воздух, не более. Несущественно и…
Горячее дыхание вдребезги разбивает мои мысли, обжигая ушную раковину — Элара наклонилась так близко, что ее губы едва не касаются меня, когда она шепчет:
— Тик-так. Помнишь? У тебя есть дела.
Я впиваюсь взглядом в жреца, издавая не что иное, как рычание:
— Согласен.
Жрец тяжело сглатывает, но в этом звуке слышится облегчение.
— Перед лицом Бога объявляю вас мужем и женой. Пока смерть не разлучит вас.
Слова слетают с его губ, позволяя древнему закону усилить тесноту в моей груди до такой степени, что мне хочется кричать. Из всех нелепостей, что я наблюдал на протяжении веков, то, что моя жена обернула обряд против меня, чтобы разрушить это проклятие, пожалуй, самая яростная.
О, как же она права.
И как же она ошибается…
Глава шестая
Элара

— Несите все, что сможете найти, — говорю я, меряя шагами длину дубового стола в королевских покоях. Пламя свечей дрожит, освещая разбросанные повсюду книги. — Любой клочок бумаги. Все, что Каэль откладывал, изучал или на чем оставлял свои каракули — мне нужно видеть все.
  
Мисс Хэмпшир бросает последнее полено в очаг, поднимается и вытирает перепачканные сажей обрубки пальцев о передник.
— Его покойное Величество не жаловал чернил.