Коронуй меня своим (ЛП)

Разрушительный фасад.
— Вижу, ты принарядился по случаю, — бросаю я. — Костюмчик в плечах не жмет?
Зеленые глаза Вейла слегка сужаются, глядя на угасающий свет на горизонте, а затем находят мой взгляд.
— Я предпочитаю облик, который не ввергает смертных в безумный крик. Это упрощает… беседу.
Я отхожу от свежей могилы, подол траурного платья тяжело волочится по заиндевевшей траве.
  
— К чему эти хлопоты? Я видела, что скрывается под шелком.
— Осмелюсь предположить, ты не просто видела. — Его губы дергаются. Не то улыбка, не то оскал. — Ты это еще и… чувствовала.
Я не вздрагиваю.
Отказываю ему в этой реакции.
Но память плевала на мой отказ. Она ползет вверх по ногам, и призрачный холод оседает на бедрах там, где лежали его руки. Я вспоминаю блеск костей, конструкцию из них и тлена, что входила в меня с мучительным наслаждением.
Я заталкиваю эту мысль в тот темный уголок, где храню и свои крики.
— Одним поводом меньше продолжать этот спектакль, — говорю я. — Как мне называть тебя теперь? Бог Смерть? Или просто Смерть?
— Меня вполне устраивает просто «Вейл».
— Еще бы, — цежу я, показывая рукой на его слишком блестящие черные кудри и чересчур идеальное лицо. — Почему бы не убрать все это, а? Почему бы не показать истинный облик?
Он пробегает по мне взглядом. Не так, как мужчина осматривает женщину, а как ученый оценивает задачу. Однако на моих губах он задерживается чуть дольше положенного, возможно, замечает легкую дрожь, и только потом переводит взгляд к могильному холмику.
— Считай, — наконец говорит он, — что того, как ты кричала, бежала, дрожала и пряталась под столом, вполне достаточно.
Под воротником вспыхивает острый и обжигающий жар, испаряя остатки холода. Я ненавижу его за то, что он видел меня такой жалкой, перепуганной девчонкой, прячущейся от того самого, что я всю жизнь привыкла зарывать в землю.
— Мне до смерти надоели эти гребаные маски, — я делаю шаг к нему, заставляя его отвлечься от грязи и посмотреть на меня. — Сделай это. Отбрось спектакль. Если мы собираемся говорить, я хочу говорить с тем существом, что создало проклятие на моей голове, а не с милой марионеткой, которую оно использовало для соблазнения.
— Для соблазнения? — Он отталкивается от дерева, двигаясь с той текучей, уверенной грацией, которая выдает хищника, какой бы изысканный бархат его ни облегал. — Насколько я помню, Элара, ты сама пришла ко мне, — его голос падает, теряя налет вежливости и становясь мрачнее. — Ты пришла в мои покои, — шепчет он, останавливаясь в паре дюймов от меня. — Ты прижала эти маленькие ручки могильщицы к моей груди и практически умоляла погубить тебя.
Дыхание сбивается, что звучит предательски громко в тишине кладбища, но я стою на месте, подавляя инстинкт, велящий бежать.
— Я пришла за наставлением.
— Ты сама-то в это веришь? — Медленная, порочная улыбка трогает его губы. Он протягивает руку и пальцем очерчивает линию моей челюсти. — Не переписывай историю только потому, что боишься чернил, маленькая королева. Я помню, как твой пульс бился о мои губы. Помню, как ты теряла над собой контроль, — он наклоняет голову, его губы замирают у моего уха, а дыхание ощущается прохладным шепотом на коже. — Я помню, какие звуки ты издавала, когда кончала на моем члене.
Колени слабеют. Его тепло… или холод, притворяющийся теплом, проникает в меня. Вспышки воспоминаний бьют, словно физически: скольжение падающего шелка, изгиб спины, гортанный стон, который я издала, когда он заполнил меня.
— Хватит, — шепчу я.
Это не приказ. Это мольба.
И он ее игнорирует. Его большой палец касается впадинки на шее, нащупывая бешеный пульс.
— Если уж на то пошло, это ты соблазнила меня своим… вопиющим пренебрежением, — он перехватывает мое запястье и подносит ладонь к губам. Его рот касается мозолей, набитых лопатой с утра. — Ты движешься в картине моего существования с такой легкостью. Стоишь в центре моих владений, среди червей и разложения, и выглядишь так пугающе, так совершенно по-домашнему.
Напряжение натягивается до предела, меня тянет к нему, а тело обдает непростительной дрожью. Пока мой взгляд не соскальзывает за его плечо. На холмик земли.
Дрожь сменяется смертным холодом.
Я хватаю его за запястье с силой женщины, которая привыкла таскать трупы, и рывком отбрасываю его руку.
— Ты ошибаешься.
Он моргает, и соблазнительный туман в его глазах рассеивается.
— Разве?
— Когда я пришла к тебе, я пришла к Вейлу, — шиплю я. — Потому что я хотела чего угодно, лишь бы это не было смертью, — я роняю его руку так, как бросают покойника. — Не принимай мое отчаяние за желание, ты, лживое, коварное чудовище.
Температура падает мгновенно, иней с тихим звоном расцветает на траве под ногами. Изгиб его губ складывается в линию настолько тонкую, что она почти невидима. В его глазах мелькает нечто поразительно человеческое, прежде чем его поглощает бездонная ярость.
— Говорит величайшая лгунья из всех. — Голос его тяжелеет, теряя человеческий ритм, и отдается в моих ребрах с беспощадной силой. — Давай-ка закончим этот фарс. Просто скажи, чего ты требуешь.
Чего я требую от него? С чего он взял, что у меня есть рычаги давления…
— Что?
— О, прошу тебя. Ты и Каэль? Какое представление! — Хрупкий смешок вырывается у него, пугающе озадаченный. — Из чистого любопытства: в какой момент вы решили сговориться против меня, м?
Слова звучат почти буднично. Пока его рука не взлетает вверх, зарываясь в мои волосы у самых корней и дергая голову назад так, что боль пронзает кожу.
— Это случилось, пока я разбирался с той глупой деревенской девчонкой? Он нашептывал обещания спасти твоего брата, если ты раздвинешь ноги, как послушная шлюшка, и дашь Смерти трахнуть тебя?
Я морщусь, собираясь возразить, но его вторая рука сжимает мой подбородок, заставляя смотреть на него.
— А занавес… О, какой занавес! — кричит он. — Истинный гений театральщины. Это была идея Каэля, верно?
Он смеется резким, лишенным веселья лаем.
— Если подумать, вы, должно быть, спланировали это в ночь после того, как я оставил тебя, дрожащую, под столом. О, как хитро. Я ушел по твоему требованию, а ты…
Он замолкает, лицо его искажается, сквозь напускное безразличие прорывается нечто уродливое и неприкрытое.
— Ты побежала прямо к нему, а я снова остался в дураках.
На мгновение я просто застываю, пока разум до боли вгрызается в эхо его слов. Если проиграет… — доносится голос из нашего прошлого, — Смерть исполнит желание короля.
Внутри меня что-то оживает, смысл этих слов встает на место с той же холодной уверенностью, с какой окоченение сковывает кости. Ну конечно! Для него это выглядело как отрепетированная сцена: Каэль коронует меня, сует нож в руку, рассчитывает время удара, пока Вейл отстает на шаг.
Учитывая весь хаос, случившийся после оранжереи, он убежден, что мы с Каэлем все это время были заодно. Что мы обвели его вокруг пальца.
Что я одурачила Смерть.
Это неправда. Совсем. Если уж на то пошло, я знала не больше него, но я не настолько глупа, чтобы в этом признаваться. Если унижение Смерти дает мне право на желание, я им воспользуюсь, черт возьми!
Я перестаю сопротивляться его хватке, перестаю дрожать. Позволяю холодному спокойствию могильщицы застыть на лице — тому самому, которое я храню, когда скорбящие кричат на меня из-за вещей, которые я не в силах изменить.
— Долго же до тебя доходило, — говорю я.
Вейл замирает и отпускает меня. Гневная тирада обрывается в горле, зрачки расширяются, он ищет на моем лице ложь, но находит лишь твердую поверхность моей решимости.
  
Затем он усмехается, и последние лучи заката отражаются в его черных кудрях. Он запускает в них руку — жест слишком человеческий — и снова смотрит на горизонт, прежде чем вернуть взгляд ко мне.