Проповедник (ЛП)

Она просит разрешения поцеловать его руку. Он протягивает её, и она с благоговением прикладывает губы к символам, выгравированным на обратной стороне его ладони. Её подружки не пропускают ни секунды их обмена. Большинство смотрят убийственно, другие — с подобием уважения. Винона их игнорирует. Эта дурочка слишком поглощена Фентоном и не подозревает ни на йоту о подлой сути его внимания. Лёгкая добыча. Как и Сюзан. Красивая, немного наивная девушка, готовая влюбиться в первого попавшегося мрачного типа, который пользуется её слабостями, чтобы сделать её марионеткой.
  
Жалко.
Когда все усаживаются за стол, он начинает благословения хором. Они молятся, сплетя пальцы и склонив головы над приборами, в течение времени, которое в конце концов становится неловким. Винона бросает на меня презрительные украдкой взгляды. Они выглядят такими серьёзными и сосредоточенными, что я чувствую себя обязанной присоединиться к ним, подражая.
— Аминь, — заключают они, прежде чем начать трапезу.
— Ешь, — приглашает Фентон.
Мой голод не дает узнать, что произошло, он превосходит все остальное.
— Ты уж извини, но я ещё не переварила вчерашний ужин, — язвлю я, забирая кофе, который потягивает моя соседка.
— Но..., — возмущается она, не заканчивая фразу.
Я смотрю на неё свысока, однако, со сжатыми губами, она заткнулась, заставляя себя подчиняться правилам.
Хорошая девочка.
— И всё же, ты, кажется, наслаждалась, — продолжает Фентон с особой гордостью, небрежно откинувшись на стуле.
Я этого не помню. Остались лишь унижение и ярость. Мои суставы белеют, сжимая чашку.
— Внешность может быть обманчива, — говорю я с горечью.
— Полностью согласен, — парирует он, обнажая свою маленькую насмешливую усмешку, которая намекает на множество недоговорённостей.
Затем, с коварной психологией и умело симулированной близостью в качестве оружия, он жонглирует вниманием и не обделяет ни одну из девушек. Как невидимая хозяйка, я наблюдаю за ними с интересом и терплю их словесную маслянистость и проповеди. Он поит их лестью. Речи, сочащиеся благими намерениями, тошнотворные от лицемерия, которые им нужно слышать и которые дают ему полную власть над ними. Он терпелив, внимателен, притворяется, что пьёт их слова, всё внимание сходится на нём.
Эти невежды ни на секунду не подозревают, что поклоняются злу.
Мои инстинкты записывают каждую деталь. Он не делает секрета из удовольствия, которое получает, очаровывая окружающих его женщин, осуществляя нездоровое соблазнение. Под впечатлением, я изучаю его поведение. Он превосходен в искусстве манипуляции. Пока некоторые изливают свои экзистенциальные проблемы, он наконец снисходит со своего пьедестала и уделяет мне внимание. Его взгляд пронзает меня. Его группа, кажется, испытывают дискомфорт от того, как он на меня смотрит. Даже если он на другом конце стола, интенсивность его зрачков почти пугающая. Внезапно нас прерывает щелчок пальцев.
— Шевелитесь, девчонки, другая группа вас ждёт! Мы опаздываем, — гремит мужской голос позади меня.
Единовременно они поднимают нос в направлении Фентона, молча спрашивая его одобрения. Тот кивает, ликуя. В коллективном, почти военном движении, они активизируются, быстро убирают остатки, как хорошие маленькие солдаты, и приветствуют Фентона, покидая место, напевая свой чёртов девиз, который уже начинает действовать мне на нервы. Я следую за ними глазами и натыкаюсь на мужчину лет пятидесяти со шрамом на лице, которого я видела вчера утром. Прислонившись к косяку, он мрачно разглядывает меня.
— Она тоже идёт? — спрашивает он Фентона с угрожающей и грубоватой манерой.
— Нет. Мэри остаётся со мной, — заявляет он.
— Хорошо. Я провожу девушек в оранжерею, а затем возвращаюсь в амбар. Если понадобится, дай знать.
— А Гэри?
— Он выбрался из ямы на рассвете. Я поставил его на пост у входа до дальнейших указаний. Заказы закрыты. Подведём итоги вечером?
Довольный, Фентон кивает головой. Затем двое обмениваются понимающим взглядом, прежде чем мужчина разворачивается и уходит. Оставшись наедине, скрестив руки, Фентон оценивает меня. Рукава его рубашки закатаны, обнажая стройные мышцы предплечий. Я рада, что он сохраняет дистанцию.
— Чувствую, у тебя очень скверное настроение, — констатирует он, рассматривая меня.
— Именно так.
— Ах, женщины! Вечно неудовлетворённые. Чем я могу помочь? — вздыхает он с пресыщением, изображая театральный жест.
Его замечание заставляет меня кипеть изнутри. Я ставлю кружку, глотаю глоток воздуха, чтобы взять себя в руки, и швыряю ему:
— Я запрещаю тебе сводить меня или сравнивать с женским полом, которого ты знаешь. Я не овца.
Он наклоняется, его руки ложатся на стол, пальцы сплетаются, и он внимательно разглядывает меня долгое время, прежде чем изречь:
— Нет, действительно другая. Ты — создание желания; ты берёшь, вожделеешь без размышлений и раскаяния. Ты соблазняешь, искушаешь, бросаешь вызов, всё время ожидая, ищешь ответы, никогда не спрашивая их. Так создал тебя Господь, и во многом поэтому ты так особенна.
— И это причина, по которой ты накормил меня наркотиками без моего ведома и воспользовался ситуацией? — обрушиваю я на него.
— О-о-о... Это гнусное обвинение, — возмущается он со смехом.
— Ты также отрицаешь, что порезал меня?
Он хмурит брови.
— Вау! Грибы, видимо, заставили тебя сильно галлюцинировать, — насмехается он. — Не знаю, что ты себе вообразила, но я тебя не трогал, — уверяет он меня, подняв ладони в знак доброй воли.
Ошеломлённая, я разглядываю его с потрясённым выражением. Воцаряется короткое молчание.
Я всё это выдумала? Нет, невозможно.
Этот ублюдок забавляется, сводя меня с ума.
— Значит, ты всё-таки меня накачал, — обвиняю я.
— Скажем так, я тебя накормил. Извини, если тебе не по вкусу.
— Нет, но ты же не ожидаешь, что я скажу тебе спасибо, — заявляю я, совершенно разочарованно.
— Скажи мне хотя бы, хорошо ли ты провела время? — глумится он.
— Это далеко не памятно, поскольку я едва это помню, — выпаливаю я с сарказмом.
Злобная искра освещает его взгляд. В раздумьях он рассеянно постукивает по нижней губе. Мои глаза следят за малейшим его движением. Эти губы... чувственные... жестокие... Невозможно измерить разрушения и чувственные преступления, которые они совершили на моей коже.
— Если это может тебя утешить, я не трахал тебя и ничего подобного, иначе обещаю, ты бы это помнила. Но, слушая твои признания, я получил такое удовольствие, что это должно быть незаконно, — защищается он с раздражающим спокойствием.
Я едва сдерживаю рычание ярости и стискиваю зубы.
— Твоё высокомерие превосходит всё, что мне доводилось видеть.
Подняв подбородок, он разражается коварным смехом. Его кадык подпрыгивает.
— Кроме того, что ты видишь каждый день в своём зеркале, хочешь сказать?
— Я не такая, как ты.
Устремив зрачки в мои, он поскрёбывает свою аккуратную щетину.
— Верно, но мы дополняем друг друга больше, чем ты хочешь признать. Я могу показать тебе, Мэри. Сбрось с себя свою смертную оболочку и слушай душой. Я убеждён, что по крайней мере часть тебя может меня услышать. Ты бы не зашла так далеко в противном случае. И мы бы не были здесь.
Его голос пытается быть успокаивающим, однако всё его существо противоречит его словам. Я не знаю, почему этот человек с его библейской чушью вызывает у меня такой дискомфорт, одновременно завораживая.
— Ты не Бог.
Его улыбка превращается в сдержанную, насмешливую усмешку.
— Но и ты не святая.
В моём уме уже вырисовывается попытка восстания, но в течение нескольких слов он разрушает все её основы, добавляя:
  
— Судя по тому, что ты рассказала мне вчера, жизнь до сих пор тебя не щадила: приюты, приёмные семьи. Тебе пришлось сталкиваться со злом и делать нечто не слишком похвальное. Такое шестое чувство, которое ты развила, — это ни дар, ни трюк, просто вопрос выживания.