После измены. Сохрани наш брак (СИ)

Я ведь правда думала: а может, я тоже виновата? Может, упустила? Может, слишком ушла в работу? Может, слишком часто приходила домой выжатая? Может, перестала быть для него женщиной и стала вечным следователем в юбке?
Эти мысли жрали меня весь месяц.
И сейчас, в зале суда, когда озвучивали, что он спал с ней, ездил к ней, обещал что-то, скрывал, путался, лгал, у меня по щекам уже текли слезы от злости на саму себя.
  
Потому что я все еще пыталась взять часть его греха на себя. Как будто если я признаю свою вину, мне станет легче вынести его подлость.
Он взрослый мужик. Он сделал выбор. Много раз. Снова и снова. И каждый раз возвращался домой. Садился напротив меня.
Ел со мной за одним столом. Смотрел мне в лицо. И молчал.
Когда меня вызвали, ноги стали ватными, но я встала.
Руслан сжал мою руку сильнее, прежде чем отпустить.
Я помню этот жест до мелочей. Помню, как выпрямила спину, как сделала несколько шагов, как на меня повернулись головы, как кто-то шепнул что-то у стены, как за решеткой шевельнулся Андрей. Я не смотрела по сторонам.
Я смотрела прямо. И рассказывала. Все, как было. Без украшений. Без попыток спасти его. Без попыток спасти себя. Про тот вечер. Про его слова.
Про вечер, когда он не ночевал дома.
Про детали, которые добили меня уже позже.
И какая уже разница, в какой именно последовательности он успел унизить все, что у нас было.
В зале стояла такая тишина, что мне казалось, все слышат, как у меня стучит в висках.
Но в какой-то момент мне стало все равно. Абсолютно. Я вдруг ясно поняла: кто бы что потом ни сказал, кто бы как ни посмотрел, кто бы ни шептался в коридорах, это мелочь.
Пыль. Я могу уволиться. Могу перевестись.
Могу вообще уйти к черту из этой системы. Все это решаемо. А вот то, что мой муж лишил жизни человека — случайно, в ярости, в ссоре, в попытке вырваться, уже не важно — с этим ничего сделать нельзя.
Девушку уже не вернуть. И как бы я ни злилась на нее, как бы ни презирала эту связь, как бы ни было мне мерзко от самого факта их отношений, она мертва. А он жив. И он сидит за решеткой.
Когда я закончила, судья что-то уточнил, адвокат задал пару вопросов, прокурор записал, кто-то листал бумаги, а я уже почти ничего не слышала.
Я повернулась к нему сама. Никто меня не просил.
Никто не ждал этого. Наверное, Руслан в этот момент даже напрягся, потому что он знал: я могу сорваться.
Могу наговорить все, что копилось месяц. Могу унизить. Могу плюнуть. Могу добить. И, может быть, часть меня даже хотела этого.
Но когда я увидела его лицо вблизи, весь этот потухший взгляд, эту заросшую бороду, этот стыд, эту грязь, это полное разрушение, у меня из груди вышли совсем другие слова.
Те, которых я сама от себя не ожидала.
Я смотрела на него и плакала уже открыто, не пряча слез, не вытирая их сразу, потому что сил на это не было, и сказала хрипло, с трудом, через ком в горле:
— Я тебя прощаю.
В зале кто-то шевельнулся. Я услышала это краем сознания, но мне было все равно. Я смотрела только на него.
— И прости меня… за то, что я не смогла сохранить наш брак. За то, что все докатилось до этого.
Слезы катились по щекам одна за другой, голос дрожал, но я не отвела взгляд.
— Я тоже виновата в том, что у тебя появилась любовница. Прости меня.
И вот после этих слов мне стало так тяжело, что я едва устояла на ногах.
Потому что это была самая страшная правда обо мне на тот момент: я все еще любила этого человека настолько, что даже в день его приговора искала в себе вину за его предательство.
И одновременно я уже знала, что назад дороги нет.
Прощение…не значит вернуть. Прощение…не значит оправдать. Прощение и не значит снова стать женой.
Это было прощание.
И когда я повернулась обратно, чтобы вернуться на свое место, я уже понимала: сегодня я хороню не только свой брак.
Сегодня я хороню ту женщину, которая до последнего верила, что еще можно что-то спасти.
  
Глава 64
 
Алла 
Прошло полгода.
И, как бы дико это ни звучало для той Аллы, которая сидела в суде и думала, что больше уже никогда не сможет жить по-человечески, меня все-таки отпустило.
Не в один день.
Это не было каким-то чудесным утром, когда я вдруг проснулась и поняла, что больше не болит.
Болело еще долго.
Накрывало по ночам. Выламывало внутри на пустом месте. От чужой фразы. От мужской рубашки в магазине. От знакомого одеколона в лифте.
От вида семейной пары за соседним столиком. От писем. От воспоминаний. Да и от чувства вины, которое так и норовило снова вцепиться в горло и напомнить, что в той истории я тоже где-то упустила, где-то промолчала, где-то поздно увидела.
Но время все же сделало свое дело.
Как оказалось, даже у самого темного туннеля есть конец.
Просто до него надо дожить, дотерпеть, доползти, иногда на зубах, иногда с пустой головой, иногда на злости.
И я дожила.
Я не бросила Андрея. Не смогла.
И, наверное, уже никогда не смогу до конца вычеркнуть его из своей жизни, как будто этих лет не было.
Я отправляла ему передачки, помогала чем могла, собирала все необходимое, отвечала на редкие письма.
Он иногда писал сам. Коротко. Сдержанно. Без прежней бравады. Рассказывал, как там, что дали, с кем сидит, как проходит день, кто из знакомых передал сигареты, как у него болит спина, как он вдруг начал ценить самые обычные вещи, о которых раньше даже не думал.
Я читала это все уже без того ужаса, который рвал меня по швам раньше. С тяжестью, да. С жалостью, да.
С памятью, от которой никуда не денешься. Но уже без той боли, от которой не находишь себе места.
Я простила его тогда в суде.
И, видимо, сама себе дала этим шанс выбраться.
Потому что жить с вечной ненавистью, то это все равно что каждый день заново пить яд и ждать, что умрет кто-то другой.
А Руслан… Руслан остался рядом.
И вот это до сих пор иногда кажется мне самой странной и в то же время самой правильной вещью из всего, что со мной случилось за последнее время.
Казалось бы… какая-то интрижка с сайта знакомств.
Какая-то глупость взрослой уставшей женщины, которая в один момент устала быть правильной, устала быть сильной, устала быть железной и позволила себе выпить кофе с мужчиной, от которого внутри что-то дрогнуло.
Сначала это и правда было только кофе.
Потом его короткие сообщения.
Потом его молчаливое присутствие рядом в самые страшные дни, когда мне хотелось выть. Потом гостевая комната.
Потом его ладонь на моей спине, когда я срывалась. Потом его злость, когда он видел, как я снова копаюсь в том, что уже не исправить.
Потом его дурацкие шутки, от которых я через силу начинала улыбаться.
А потом как-то так вышло, что мы уже собирали мои вещи, обсуждали продажу квартиры, спорили, куда ставить мои книги, ругались из-за кружек, из-за полок, из-за того, что у него все лежит педантично и бесит меня до зубовного скрежета, и в какой-то момент я вдруг поняла: я уже живу у него.
Мы продали нашу с Андреем квартиру. Это решение далось мне тяжело.
Я прощалась с ней, как с еще одним куском прежней жизни.
Но держаться за стены только потому, что когда-то в них было хорошо, я больше не хотела.
Деньги я поделила в основном между собой и Катей. Доля Андрея осталась в домике за городом. Тот самый домик типо дачи.
Я решила, что буду иногда туда приезжать, смотреть, чтобы все было в порядке, чтобы участок не зарос окончательно, чтобы крыша не поехала, чтобы память не превратилась в развалины.
  
Но пока до него руки не доходили. И, если честно, душа тоже. Слишком много всего было за эти месяцы.
Слишком много нового. Слишком много старого, что приходилось отпускать по кускам.
Сейчас весна. Праздники.
Город ожил, люди куда-то несутся с цветами, пакетами, куличами, шариками, детскими костюмами, а у меня сегодня с самого утра был утренник у внучки.