Возвращение росомахи. Повести
Он то и дело нюхал, подкидывал лапами невесомую снежную массу. Потом зарылся по брови в её толщу, с удовольствием хватая пастью холодные снежинки. Отфыркавшись, проурчал что-то радостное, восторженное. После этого целиком закопался в сугроб. Освежившись, чистоплотный зверь занялся чисткой шубы: елозил по снегу животом, переворачивался на спину, долго перекатывался с бока на бок. Завершив «купание», отряхнулся. Да так мощно, что снежинки окутали его алмазным облачком. Чистые волоски распушились. Теперь при каждом прыжке мех перекатывался плавными волнами.
Зайцы и куропатки ещё не успели сменить летний наряд на зимний и были хорошо заметны на белой пелене. Это ещё больше облегчало охоту на них. И урожай шишек кедрового стланика в этот год выдался богатым. Трескучие кедровки срывали с торчащих над снегом веток шишечки и уносили каждая в свою «столовую». А под переплетениями гибких стволиков сновали неугомонные мыши. Топ вынюхивал их подснежные ходы и безошибочно пробивал снег лапой именно там, где в этот момент находился шустрый обладатель бархатистой шубки. Добыча мелкая, но в начале зимы мышей было так много, что Топ некоторое время питался только ими.
* * *Сосед Пули, самый фартовый промысловик госпромхоза, пятидесятидвухлетний Карп Силыч, завершив обход путика, размашисто скользил на лыжах к своей заимке. Несмотря на чувствительно пощипывающий мороз, у него было прекрасное настроение. Ещё бы! Снял трёх соболей. Одного – на подрезку [18], остальных – на приманку.
До избушки оставалось не более одной версты, как вдруг с ближнего кедра черным вихрем сорвался глухарь и спланировал в ельник, стекавший по склону тёмно-зелёной лентой. Намётанный глаз промысловика засёк его характерный силуэт между качнувшихся лап ели.
«Подкова за одного глухаря платит как за пятнадцать рябчиков. Грешно не воспользоваться. Если обойти справа, то под прикрытием деревьев можно приблизиться на верный выстрел», – рассудил Силыч и свернул с лыжни.
Выцелив, нажал на спуск. Краснобровый гигант, беспорядочно хлопая воронёными крыльями, закувыркался вниз, сбивая с ветвей комья снега. В последний момент он всё же сумел выправиться и, медленно набирая высоту, потянул через курумник к соседней полосе ельника.
Силыч успел-таки пальнуть вслед. Промах! Расстроенный неудачей, рванул вдогонку. Выехав на присыпанные снегом угловатые глыбы, понял, что на лыжах курумник не проскочить. Скинув их, побежал, расчётливо прыгая по выступающим из снега камням. Тем временем глухарь отлетал ещё дальше. Промысловик, ругая себя всякими словами, рванул вслед. Нога, соскользнув с камня, угодила в щель. Голень пошла на излом, кость хрустнула, и Карп Силыч рухнул на заснеженные камни. Сгоряча попытался встать, но от пронзительной боли потемнело в глазах.
Перелом! Эта мысль обожгла сердце промысловика.
«Без паники! Бывает! Зимовьё рядом. Доберусь! Надо только шинки наложить, иначе боль не даст двигаться, да и кость может сместиться», – успокаивал он себя.
Стиснув зубы, охотник осторожно подполз к торчащим из снега веткам кедрового стланика и вырубил шесть плашек. Ошкурив, просунул их по очереди под голенища меховых унтов и туго стянул ремнём. Пошевелил ногой – терпеть можно.
Теперь следовало добраться до лыж, оставленных на краю каменной россыпи. Силыч лёг на живот и, толкаясь руками и здоровой ногой, пополз. Лежащие в беспорядке глыбы оказались довольно серьёзным препятствием. Выискивая удобные проходы, охотник постоянно менял направление. Запыхавшись, скинул рюкзак, рядом воткнул ружьё. Добравшись наконец до лыж, улёгся на них и принялся толкаться к путику. Когда «выехал» на его укатанное полотно, заскользил намного быстрее. Теперь Силыч ругал себя за оставленные одностволку и рюкзак с соболями. Когда ещё вернётся?! За это время вездесущие мыши могут состричь ценный мех для утепления своих шарообразных спален. А его двудулке вообще не было цены. На вид невзрачная, зато лёгкая, с резким, кучным боем. Да Карп Силыч и не гонялся за красотой. Наоборот, не чистил стволы снаружи, чтобы не блеснули на солнце и не выдали его присутствия. Зато внутренность содержал в идеальной чистоте: концентрические кольца сияли так, что смотреть было больно.
Наконец, начался уклон. Значит, речка близко, а там и зимовьё. Промысловик облегчённо вздохнул и вытянулся во весь рост, чтобы отдышаться перед последним рывком. Восстановив дыхание, Карп Силыч привстал на здоровое колено. Над руслом парила наледь. Она появилась с неделю назад и с каждым днём росла в размерах. Даже по сравнению с утром тёмная лента пропитанного водой снега заметно расширилась.
Вообще-то наледи в этих краях – обычное явление. Горные речки и ключи зачастую промерзают до дна, и грунтовая вода, выпираемая внутренним давлением через береговой галечник струйками стекает на лёд. Тонкие плёнки, раз за разом намерзая, быстро наращивают его толщину. В итоге к концу зимы наледь может достигать двухметровой толщины, а то и больше.
Охотника встревожило то, что вдоль противоположного берега ползла со зловещим шуршанием ледяная каша. По всей видимости, пробился наружу ключ.
«Ну и денёк! Сначала перелом, теперь наледь попёрла! Её бы „обойти“ сверху, но ползти по целине нет сил… Ну да ладно, как-нибудь переберусь. Не сахарный, не растаю… Печь затоплю и обсохну», – решил Силыч. Уж очень хотелось ему в тепло. Вытянуться наконец на нарах у печки. Он с надеждой глядел на белеющий в сумерках взлобок, на котором призывно чернела его избушка.
С берега промысловик съехал, как на санках. До середины русла тоже дополз легко. Дальше лёд на протяжении пяти-шести метров покрывала медленно ползущая «каша». Превозмогая боль, Карп Силыч встал на четвереньки и решительно зашёл в неё. Он не знал, что под мелкой шугой прячутся промоины, перекрытые слоями истончённого течением льда. Когда промысловик благополучно преодолел большую часть подвижного крошева, лёд не выдержал, хрустнул, и правая рука провалилась по локоть в воду. Охотник опёрся на левую, но та провалилась ещё глубже: туловище почти целиком оказалось в воде. Острые кромки льда секли руки, но он не чувствовал боли: пока полз, они до того закоченели, что из порезов даже кровь не выступила.
Собрав остатки сил, промысловик сумел-таки выбраться на чистый лёд. Тело трясло от перенапряжения и холода. С него ручьями стекала вода. Сделав три неуверенных «шажка», Силыч остановился. Глядя на избушку, представил себе, как совсем скоро он растопит железную печурку и будет отогревать у докрасна раскалённого железного бока застывшие внутренности горячим чаем из чаги. От этих мыслей ему стало хорошо, тепло… Веки сами собой смежились… Мороз тем временем крепчал…
Проснулся, как от толчка. Карп Силыч попытался «пойти», но не тут-то было. Он не смог даже шевельнуться: руки и колени намертво вмёрзли в лёд, а мышцы так застыли, что уже не подчинялись. Что за чертовщина! Промысловику казалось, что он прикрыл глаза всего на минуту. На самом же деле прошло более получаса. На потемневшем небе уже проклюнулись первые звезды.
Обездвиженный охотник от ужаса завыл на всю округу, но прийти на помощь было некому…
Странный двуногий
Освежая очередной раз пахучие метки, Топ увидел на заснеженной полянке с десяток тетеревиных лунок. Тихонько ступая, он подкрался и прыгнул на крайнюю. Но не угадал – спаленка оказалась с другой стороны. Снег вокруг сразу вздыбился фонтанами взрывов от вылетавших птиц. Заснеженный пенёк под кустом тоже ожил: это был вовсе и не пенёк, а притаившийся заяц. Когда он побежал, чёрный нос и чёрные кончики ушей выдали его. Топ был не настолько голоден, чтобы гоняться за быстроногим беляком, и отправился искать добычу доступней. Со стороны ключа донеслась гортанная перебранка. Там, где вороньё, там должна быть пожива.
Выйдя к речке, он увидел чёрных пернатых, что-то долбивших железными клювами у противоположного берега. Несколько выше темнело логово охотника. Ещё несколько ворон, сидя на снегу и на низко склонившейся берёзе, негромко переговаривались: то ли ожидали, когда освободится место, то ли уже наелись.