Вкус «изабеллы»
– Вы почему сидите без дела? – начал беседу прораб.
– А где кирпич, а где лебёдка? – огрызнулись строители.
– Шевелиться вам надо, а не дремать.
– Это твоя забота, чтобы мы шевелились. Организуй!
Их мелкий руководитель ткнул пальцем в сторону разрушенного бомбоубежища и приказал заделать пробитое Иваном окно.
– Это работа – срочная. После её окончания – идите к себе домой.
Окрылённые аккордом, люди перенесли к разрушенному подвалу раствор, и через полчаса стена была как новенькая. Каменщики докладывали её, переодевшись в чистые тряпки, с той Кротовой стороны – ювелирно; желая уйти на два часа раньше окончания общей смены, скрытно минуя соглядатаев у душевых. Всякое нарушение трудовой дисциплины брали на карандаш.
На Кротова эти строители не обратили внимания. Иван делился с ними горем: что его оставили пешим, что отобрали лучшее завтра: добытую им честную медь и экскаватор – оштрафовали. «Это была дискриминация человека», – печалился Кротов. Да его не услышали…
После того, когда счастливые восстановители бомбоубежища разошлись по домам, Иван Иванович остался один. Телогрейка Ефима лежала на траве. Земля в свежевырытой траншее местами парила, но холодало…
Рассказ седьмой. Семейные интересы
Кто-то из уголовного розыска позвонил на виллу убитого Гвоздева и спросил:
– Кому сегодня в городе досталась ниша по добыче цветного металла?
– Сыну покойного, – раздался ответ.
– Это, пожалуй, справедливо. А сколько дают барыги за килограмм?
По ту сторону телефонной линии замялись и спросили:
– Кто это звонит?
– Милиция…
– И много меди?
– Около тонны.
– Откуда эта медь?
– Мы изъяли её у Кротова.
– Тогда понятно.
– Он и его подсобник присвоили кабель, который, похоже, ваш.
– Но у Кротова дело на шлакоотвале. Он добывает железный лом.
– Его экскаватор арестован, набитый медью и свинцом.
– Мы разберёмся.
– Кротов сейчас ожидает друга около северной проходной. По устному договору прошлого года между вами и нами изъятый цветной металл – отныне наш.
– Это так. Вы хотите его продать?
– Конечно.
– Везите мне.
Про этот разговор доложили Гвоздеву-младшему.
– Когда окончится траур, Анатолий, то мы обязательно разберёмся со всеми этими мышами и кротами, обокравшими нас, – пообещал управляющий делами отца.
Наследнику объяснили, что нарушены семейные интересы.
Ученик одиннадцатого класса гимназии Анатолий Гвоздев считал себя самостоятельным человеком. Уже в пятнадцать лет он продвинулся на общественном поприще дальше директора школы. Толян (так звали его товарищи по учёбе) финансировал походы детей на шашлыки. В них не принимали участие взрослые педагоги. Мальчишка был сторонником демократии. На каждом уроке он важно пререкался с учителями и повсюду отстаивал право всякого школьника пить по выбору, что угодно. Около учебного заведения находились два коммерческих ларька. Один из них принадлежал директору школы, другой – Толяну. Конкуренция была достойной. Директор продавал конфеты, газировку и старые пирожки, а его ученик – сигареты, пиво и вяленую воблу. Несмотря на желание горсовета, очистить школу от этой скверны не получалось. К директору за товаром приходили первоклашки. Они пугливо сжимали в ладошках свои богатства и ревели белугой, если кто-то из повзрослевших пацанов отбирал у них денежки. Малявкам убедительно разъясняли, что выпивка в жизни у ветеранов – важнее всего на свете. Да разве они поймут, пока не созреют? Случались разборки, и горе было тому, кто жаловался взрослым на вымогателя денег. Ябед унижали всем коллективом, окуная головами в школьные унитазы. Самым справедливым судьёй в округе считался Толян. За тридцать копеек с рубля он разводил любые конфликты. «Вам же это на пользу, – мотивировал он поборы, – на шашлыки, на походы, на всякие праздники, на девчонок. А что даёт для этого директор школы и его муниципальная власть? Они у моего батяни в ногах за копеечку».
Все это знали. Однажды какой-то бедный, полудохлый папашка-неудачник, по жизни – сантехник, заметил, что вымогательство денег – это рэкет, и пообещал привести в школу милицию. Толян легко его поставил на место, встретил на улице и набил морду. Целый месяц школа гудела, что поделом такому папашке. Толяна хвалили, а ребёнка избитого мужчины унижали публично всей толпой.
Недавно у Анатолия появился новый друган – Серёга Дрынов. Он выиграл открытый чемпионат Европы по боксу среди мальчишек. Эту поездку ему профинансировал ныне покойный Микола Гвоздев – родитель Толяна. Предыстория победы была такая. Серёга имел высокие результаты в стране, но не отобрался в Европу. Денег из государственного кармана ему не дали, но предложили поехать в Милан на средства меценатов, которых нужно было ещё найти. Куда только ни обращались за помощью Серёга и тренеры? Повелители предприятий отвечали, что в бедах на стадионах виновата жадная нынешняя власть. Стыдливо молчали муниципалы.
При жизни старший Гвоздев посещал боксёрские тренировки и подбирал молодые кадры в рэкет для сбора дани. Сергея он сделал для сына опекуном. Узнав о проблемах молодого боксёра с поездкой в Европу, Николай Анатольевич нашёл необходимые деньги. Портрет молодого чемпиона и доныне висит на Доске почёта около здания администрации города, предавшего спортсмена.
Помимо Дрына рядом с Толяном скорбели о смерти его родителя другие известности, вкусившие славы из кошелька убитого доброхота. Многие школьники не хотели платить Толяну по тридцать копеек с рубля на организацию досуга, жили и пили единолично. Константин-золотой клык пострадал, собирая дань для школы с непокорных пацанов. На этой государевой службе он потерял четыре передних зуба. Покойный Николай Анатольевич Гвоздев помог ему озолотить щербатый рот.
– Какой был замечательный твой отец, – прошепелявил Костян, глотая поминальную водку. – Я навеки ему обязан.
– В беде не брошу, – почти по-отцовски твёрдо обнадёжил Толян.
В их компании находился племянник бывшего градоначальника Алёша Дубровченко. Талантливый пятиклассник, он написал сочинение на тему: «Павлик Морозов, как символ предательства в России». В нём были озвучены нравоучительные строки: «Мало кто хочет видеть в себе Иуду Искариота – уж лучше признать наличие в своём „я“ природы Каина. Так ли это? Неужто вы никогда не предавали себя или ближнего?»
Это сочинение удостоилось премии, как лучший памфлет, придуманный школьником на заданную тему. Писаку хотели перенаправить в большую литературу – да не случилось. Других божественных сочинений мальчишка не написал. В приходе у Гвоздевых его прозвали Павлик Морозов. Алёшка служил на побегушках у взрослых пацанов: «Павлуша, подай; Павлуша, сходи; принеси; Павлуша, исчезни». Точно так же обращался с его родными ныне покойный Микола Гвоздь.
Две девицы сидели на поминках, как вороны, чёрные с головы до пят, пряча свои цветущие лица под траурными косынками. Старшая тридцатилетняя нянька Гвоздева-младшего, Светлана Фельдман, была полноватая блондинистая особа. Она готовила Анатолия к поступлению в Гарвардский университет, в котором когда-то учились шесть президентов Соединённых Штатов Америки – страны, чья политика в отношении мира повсеместно внедрялась в умы россиян как образцовая и прогрессивная.
Светлана Фельдман была адвокатом в четвёртом поколении. Покойный Микола Гвоздь платил ей большие деньги, и сынок его ни на минуту не сомневался в том, что за год с небольшим он в совершенстве овладеет английским языком или хотя бы частью его, позволяющей без запинок читать и понимать юридические документы, различать в них нюансы, недоступные людям, просто работающим в нотариальной конторе.
Вторая девица тоже была белесой, однако стройнее первой и моложе её на десять лет. Она подарила Толяну любовь в минуты скорби. Сегодня утром Гвоздь стал мужчиной и увидел мир недетскими глазами. Он почувствовал ношу, которая досталась ему после отца. На плечи свалилась ответственность за продолжение важного дела – за бизнес: опасный, местами лживый, и понял Толян, что кроме него некому удержать шаткое благополучие семейства. У матушки на руках ревела сестрёнка, понуро сидели рядом друзья, прощаясь с великим прошлым. Никто не помчался учить собаку Кротова за подлость. Душу сверлило сомнение в дальнейшей успешной жизни. Но Толян решительно прогнал эти шаткие мысли мужественным ходом.