Отрывкин. Истории старого Дома продолжаются

Кому-то, впрочем, достались стрекозиные крылья, и этот кто-то пытался взлететь, но сосед, у которого вместо рук стали копыта, все время наступал на эти крылья (видно, из зависти), так что полет не удался. Кто-то перестал разговаривать и мог только блеять или шипеть, как змея; кому-то мешало сидеть неожиданно появившееся в правильном месте осиное жало; у кого-то периодически вылетал изо рта длинный жабий язык и ловил мух, после чего счастливый обладатель этого языка возмущенно квакал и плевался. Одна дама, схватив болтающийся хобот, в который превратился ее нос, пыталась что-то сказать или прокричать, но вместо слов из хобота вылетал трубный звук пополам с чем-то мало привлекательным, что очень расстраивало ее соседа, ведь вытереться он не мог, потому что вместо рук у него были гусиные лапы, и почему-то синего цвета, что тоже не добавляло ему хорошего настроения. Он постоянно пытался этими лапами шлепнуть по хоботу, но не попадал: «счастливая» обладательница хобота была категорически против.
  
В общем, никто не остался обиженным.
Когда многострадальные гости увидели, что́ происходит с ними и вокруг, они подняли такой крик-мычание-рычание-блеяние-писк-визг, что слышно было, наверное, в соседней губернии.
Слуги, ошеломленные и испуганные, жались по стенкам, опасаясь подходить к таким господам. Некоторые, что были побойчее, выбежали на улицу с вытаращенными глазами и всем рассказывали, какая беда приключилась с барами.
– Они что, теперь такими на всю жизнь останутся? – отсмеявшись, спросил Алешкин голос.
– Нет, конечно, – ответил голос Отрывкина, – «повеселятся» немного и успокоятся. Через пару дней все пройдет, но есть все мясное они перестанут. Так что привет, новое сообщество вегетарианцев девятнадцатого века! Кстати, в то время и вегетарианцев, наверное, не было. То-то все удивятся! А экономия-то какая в хозяйстве, – прыснул смехом он.
Соловей, Алешка и Лева радостно заржали.
– А теперь красивый финал. – И Отрывкин как-то по-особенному свистнул.
Стая соловьев закружилась над головами испуганных и ошарашенных людей.
– Пли! – скомандовал Отрывкин, и…
В общем, головы всех гостей украсились чем-то белым и очень неприятно пахучим. Никто из птиц не промахнулся. С довольным щебетом соловьи разлетелись по своим домам.
В зале наступила гробовая тишина, слышалось только чье-то тихое хихиканье, явно заглушаемое рукой или еще чем.
– Ну, сплетни обеспечены. Теперь такие слухи пойдут, что долго еще эти господа от них не отмоются, – засмеялся Отрывкин, а потом добавил: – Что ж, а нам пора домой.
Раздалось знакомое щелканье, и вся наша компания оказалась в родной библиотеке старого Дома.
– Уф, как же я устал-то сегодня, – пробормотал Отрывкин. – Вроде ничего такого и не было, а будто землю на мне пахали.
– Еще бы, – ответил Лева, – помимо всего, столько нервов потратили. И всё за один день.
Тут в библиотеку ворвались все, кому не пришлось поучаствовать в приключении. Сколько было хлопанья крыльями, клацанья клювами, обнимашек, мурчанья и ласковых слов!
– Почему меня не позвали? – возмутилась Сова. – Уж я бы там пирожок устроила с особыми язычками, с язычками гостей. Они бы у меня всю жизнь немыми были.
– Ну ты, Сова, разошлась, – сказал Ворон. – Тебе дай волю, всех победишь.
– А ты, старый, вообще молчи! – раскричалась Сова. – У меня и так сегодня был нервный срыв, так ты еще мне тут замечания делать будешь!
– На сегодня приключения объявляю законченными, – сказал Отрывкин. – Все свободны. Но с территории Дома ни ногой. А то я сегодня тоже что-то перенервничал, – продолжил он, судорожно разминая руки и явно пытаясь щелкнуть пальцами.
– Не надо! – хором закричала вся компания. – Мы жить хотим!
– Да ладно, что уж вы, – смущенно проговорил Отрывкин. – Что я, монстр, что ли.
Все многозначительно промолчали.
Тут возмутился Дом. Он так переживал, он так нервничал, причем за всех, а ему даже толком ничего не рассказали, не поставили в известность! Поэтому он объявил забастовку и по такому случаю приготовил сногсшибательный ужин. А если кому не понравится, те могут идти и питаться на поляне чем получится.
Каким-то образом все поняли мысли Дома и хором попросили у него прощения. Дом был отходчивый и добрый и сразу всех простил. И пригласил всех к столу.
Поужинав, вся компания собралась в библиотеке. Все подумывали посидеть и поговорить. Но тут у Отрывкина возник вопрос, и он, не откладывая его в долгий ящик, решил спросить.
– Птицы мои дорогие, – начал Отрывкин, – Левы и котят с Васей этот вопрос не касается. А вот вы, птицы, магистры магии, объясните мне, пожалуйста, почему так не хотите жить в человеческих ипостасях? Что вам мешает?
Ответил Ворон:
– Когда мы в человеческих ипостасях, то очень много получаем негатива. Для людей это вредно, а для магов вообще недопустимо: магия начинает вырабатывать и распространять негатив. Это тебе расскажет Соловей, который пострадал от завистников. Они хотели занять его место и выставили его, профессора магии, одного из основателей Школы магических искусств, фактически каким-то недоучкой. Это тебе скажет Сова, которая в человеческом обличье так настрадалась от отношений с прапором, что до сих пор не представляет, что может поверить мужчине, в человеческом облике конечно, – настолько ее обманули, посмеялись над ее любовью, нанеся непоправимую психологическую травму. Теперь она с содроганием думает о том, что когда-то была человеком. Хорошо, что людям вообще не разучилась верить. На этом она могла бы закончиться как маг.
Помолчав, Ворон продолжил:
– И у меня тоже есть причины не возвращаться в человеческий облик. Если я обратно стану человеком, то не проживу и нескольких дней, просто превращусь в прах и никакие магические способности мне не помогут. Почему, спросишь ты? Да потому, что это так работает. И переделать я это не могу. Поэтому мы все привыкли к своим птичьим ипостасям и получаем удовольствие, находясь именно в них. Да и имена-фамилии свои человеческие уже, честно говоря, позабывали… Надеюсь, я вполне удовлетворил твое любопытство?
– А-а, теперь-то все ясно, – протянул Отрывкин. – Понятное дело, кому охота помирать, когда еще дел невпроворот и сил магических немерено. Да и с остальными тоже все прояснилось. Вот интересно, как у нас сложится с Левой? Мы же, две ипостаси, рядом существуем, одновременно.
– А вот этого, мой дорогой, никто не знает, – вмешалась Сова. – Ты у нас настолько непредсказуемый, что о тебе и сказать-то нечего. И уж тем более что-то предвидеть.
Отрывкин успокоился. Все было объяснено, все ответы получены. Можно было спокойно продолжать жить и магичить.
– Раз мы все выяснили и если ни у кого нет возражений, то попрошу нашего Ворона рассказать какую-нибудь историю. Как вы все на это смотрите?
Все смотрели хорошо и даже в одну сторону. Ворон в том числе.
– Тогда, – начал Ворон, – расскажу вам одну из самых любимых моих историй, а вы уж решите, быль это или небыль.
И Ворон начал рассказ…
 
Байки старого Ворона: Журавли летят
 
Маленькая, худенькая, она внешне походила на подростка. Хотя лет ей было около тридцати. Есть такое выражение: «неказистая внешность». Вот некоторые и считали ее неказистой. Глаза голубовато-зеленоватые, русые волосы подстрижены как у Мирей Матье (еще раньше такая прическа называлась «паж»). В общем, она была из тех, кто редко зацепит с первого взгляда. Но когда она начинала двигаться в танце (она не была профессионалом, все делала интуитивно), все вокруг замирало – и люди, и вещи. Танцевать ее научила тетя, а чувство ритма у нее было врожденное. Еще она умела петь – у нее было хорошо поставленное контральто. И писать удивительные стихи: слова узорами переплетались в некий потаенный, глубокий смысл, который немногим был доступен к пониманию. Но даже такие, глухие к прекрасному от природы, что-то чувствовали и завороженно внимали ритму строк, ибо это был ритм самого сердца. И это еще не все. Она умела рисовать. И не просто умела, а умело рисовала. Она могла передать чувства, эмоции в красках на своих полотнах.