Незваный гость
– Губешкина? – переспросил бородатый извозчик, подтаскивая сундук к багажной полке. – Гадалка которая? Конечно, знаю. Это нам на Архиерейскую улицу надобно.
– Архиерей у вас обитает?
Ответа я не получила, по мосткам гулко затопотали и к саням ринулся господин Волков, размахивая тростью, в другой руке болтался саквояж.
– Вдвое плачу, поехали.
– Простите, – заступила я дорогу, – пассажир уже здесь.
Тросточка описала дугу, не успей я отклониться, она ткнула бы меня точно в солнечное сплетение.
– После, барышня, обождете. Я спешу!
– Багаж крепи, – велела я вознице, а нахалу веско сказала. – Подождете как раз вы.
Он словам не внял, размашисто шагнул, намереваясь столкнуть меня в сугроб, я ушла с линии движения и поставила подножку. Волков рухнул лицом вниз.
– Это вас бог наказал, – сказала я карамельно, а после деловито кучеру. – Поехали, любезный, я тоже спешу.
Голень ожгло болью, лежащий хлестнул мне тростью по ногам. Я даже не вздрогнула, не разломала деревяшку, чтоб засунуть ее по очереди в разные отверстия поверженного соперника. Как говаривал мой достойный учитель Ямота-сан: «Истинного самурая отличает снисходительность». Поэтому я молча села в сани, расправила на коленях меховой полог и велела трогать.
Захария Митрофановна обитала в деревянном домике с палисадом и оказалась именно такой, как я себе представляла по рассказам приказного секретаря. Представляла Губешкина неклюдку, куталась в цветастую шаль, звенела браслетами, играла черными очами и крашенными в вороново крыло локонами. И чучело нетопыря имелось заместо потолочной люстры. А еще в доме проживала прислуга лет пятнадцати на вид по имени Дуняша, устроившая, несмотря на юный возраст, такой обстрел глазами моему извозчику, что мужик все не хотел уходить.
Нога болела, свое представление я отыграла без огонька, и присела к столу с облегчением. Завтра, все завтра. Мне бы лечь, да конечность повыше пристроить, чтоб кровь отлила. Синяк там, наверное, преизрядный, холод прикладывать поздно, авось само заживет. Чтоб отвлечься от боли, я разобрала и собрала револьвер. А гадалка-то его в муфте сразу углядела. Вострая тетка. Дуняша накрыла на стол, я с аппетитом откушала, не забывая поддерживать разговор. Помощь в сыскном мероприятии мне, разумеется, пообещали, я даже свеженький блокнот достала, чтоб наживо записывать, но провидица Зара вдруг надумала сперва на картах мне гадать.
В гадание я не верила, то есть абсолютно, но и возражать не стала. Ничего нет хуже для доверительных отношений, чем обесценить дело, которым собеседник твой увлечен, которым на жизнь зарабатывает. Колода оказалась вовсе не игральной, то есть масти в ней были, и картинки, только не зеркально отраженные на половинках, а просто рисунки: человеческие фигуры, закутанные в плащи, некоторые с коронами, позолоченное дерево, смерть с косой, змея, кусающая себя за хвост. Я послушно сдвигала колоду левою рукой по направлению к себе, вытаскивала картонки рубашкой вверх, повторяла процесс после того, как расклад мою сивиллу не удовлетворил, и она кликнула Дуняшу в помощь.
– Ну что скажу тебе, Гелюшка, – Захария Митрофановна ткнула длинным пальцем в стол, – не выгорит у тебя.
– Что именно? – зевнула я украдкой.
– Дунька, – велела хозяйка, – стели барышне постель в той горенке, что окном во двор.
А когда служанка ушла, наклонилась над столом:
– У тебя, барышня Попович, сейчас такая оказия приключилась, что ты будто по ниточке над полыньей шагаешь, и хочешь там подольше задержаться, чтоб выбора не делать. Этого не выгорит, сама не решишь, решат за тебя. Король при тебе есть червовый, любовный стало быть, интерес, ногами тебя попирает, стало быть положением выше.
– Ну вот пусть он и решает, – разрешила я благостно, близость постельки меня занимала гораздо больше.
– У него своя ниточка, – гадалка покачала головой, – только если под тобою бездна ледяная, под ним огненная. Соперница твоя подле него сейчас, одной с ним масти. Ты-то явно бубна. Ох-хо-хо, что ж у вас там за котовасия. Вверх тормашками черва легла. Пиковый еще есть, видишь, с венцом на голове, стало быть патриций, и валеты с ним – прислужники, смотри, от этого, бубнового меч в бок торчит, значит опасность.
– Мне? – я уже порядком запуталась в персонажах.
– Не тебе, патрицию, тебе наоборот нежную страсть.
– От патриция?
– От валета.
Она еще говорила о каких-то зверях-помощниках, о смерти, которая при огненном коте, о любви, о родственниках, о служебных неприятностях, о сломанном каблуке, о разбитом сердце и ополовиненном кубке.
А я корила себя за то, что вообразила себя яматайским самураем, и не засунула поганую трость поганому Волкову в самое неприличное место, нога болела просто до слез.
Глава вторая,
в коей происходит разведка на местности, обыск, розыск и арест
«Карта Башня указывает на особый стиль жизни, связанный со стремлением вверх. Вы будете ставить перед собой грандиозные планы, действовать несмотря на трудности».
У Эльдара Давидовича на вечер были планы для него обычные – свидание с дамой, но он его отложил, дождался на перроне, пока поезд на Крыжовень тронется, одновременно любуясь тем, как страдает Крестовский. Семену вовсе не хотелось сейчас разделять скорбь подруги детства, он поминутно оглядывался на задернутое шторкой окно гелиного вагона. Молодец Попович, кремень-девка, не стала сантиментов разводить, четко границы обозначила. Вот здесь, шеф – наши личные отношения, а тут – служебная надобность. Головина все рыдала, вагонные проводники загрохотали дверьми и ступенями, последние припозднившиеся пассажиры едва успевали вскочить на подножки. Семен Аристархович проводил поезд долгим взглядом, Мамаев же, решив что миссия его окончена, поспешил уйти.
– Эльдар Давидович, – позвал Крестовский, – обождите меня, вместе в приказ вернемся.
Сыскарь ругнулся про себя, но покорно остановился. Семен поклонился Головиной, вручил букет противных будто восковых цветов:
– Явлюсь к вам с визитом, Ева Георгиевна, при ближайшей возможности, чтоб сызнова принести соболезнования вашей утрате.
– Ах, Сеня, – вздохнула вдовица, – ты как лучик солнца в беспросветной тьме, что окружает меня нынче.
Брют предложил ей руку колечком и графиня удалилась, сопровождаемая, кроме свиты канцлера, четверкой своих горничных.
– Присутственное время кончилось, – предупредил Эльдар начальство. – Поэтому давай ты меня на ходу обругаешь, чтоб я на встречу с дамой не опоздал вовсе уж неприлично.
– Обойдешься, – хмыкнул Семен, – и страдать будешь вместе со всеми. Дама у него, фу ты ну ты. Я нынче соломенный вдовец, ты, верный друг, мою беспросветную тьму будешь развеивать как солнечный зайчик.
– Как лучик, – тоненько пропищал Эльдар и добавил совсем уж глумливо. – Сеня-а!
Крестовский рассмеялся и хлопнул его по плечу:
– Ваньку сейчас, другого нашего соломенного вдовца, из приказа заберем, он в последнее время чуть не до ночи в кабинете засиживается, да отправимся кутить.
Мамаев подумал, что дам в Мокошь-граде еще много.
Зорин сидел за своим столом и встретил друзей рассеянным взглядом.
– Колдовал? – Семен сдернул с вешалки иванову шинель. – И, судя по всему, преизрядно. Собирайся.
Иван Иванович противиться не стал, движения его были преувеличенно осторожны:
– Да Гелюшке давно амулет один обещал исполнить, он как раз ей в Крыжовене пригодится.
– Амулет? – Крестовский покачал сокрушенно головой. – Сначала в побрякушку силы лил, а после по ветру Попович отправил? Ванька, ты в обморок сейчас брякнешься.
– На воздухе полегчает.
На воздух Ивана Ивановича выводили под руки, он запрокинул к небу бледное лицо и поймал губами снежинку:
– В баньку бы сейчас, да чтоб веником березовым отхлестали.