Хеллоу, Альбион! (СИ)

— Именно! Надо защитить честь части, — строго сказал подполковник. — Петерсон, обычно выступающий за нас в этом весе, сломал ногу на тренировке, так что мы верим в вас.
— Я боксировать не умею! — попробовал отмазаться Лёха.
— Ничего, — бодро сказал один из крутившихся вокруг военных. — Главное — держись подольше, ребята против тебя делают хорошие ставки.
— Кокс! — радостно завопил появившийся Пит. — Быстро кидай свои шмотки и бегом на ринг!
  
Ему сунули шорты, майку и высокие кожаные боксёрки, быстро перемотали кисти бинтами, натянули тяжёлые перчатки — и, прежде чем он успел толком возмутиться, начали подталкивать к выходу.
Ещё через минуту его буквально вытолкнули в ярко освещённый зал и пропихнули между канатами.
В другом углу радостно подпрыгивал его противник.
Небольшая, коренастая горилла с квадратными плечами и выражением лица, которое обычно бывает у людей, давно и всерьёз посвятивших свою жизнь разбиванию чужих физиономий. Она смотрела на Лёху с тем вниманием, с каким мясник рассматривает особенно удачный кусок.
Прозвучал гонг.
Злобный гоблин сразу пошёл вперёд — уверенно и деловито, как человек, который этим занимается давно и обычно заканчивает разговор довольно быстро. Перчатки у него застучали жёстко, чётко и без суеты.
Лёха поднял руки и закрылся. Это получилось само собой. Подбородок спрятан, плечи вперёд, локти к рёбрам — старые армейские привычки включились раньше головы. В боксе он ничего не понимал, но одно правило усвоил мгновенно: голову лучше не подставлять.
Горилла работала уверенно и технично, однако Лёха двигался быстрее, чем тот ожидал. Он успевал принимать удары перчатками, от одного ушёл нырком, от другого отклонился корпусом. Правда, длинная лапа всё-таки нашла дорогу и ткнула ему в губы. Во рту сразу появился знакомый металлический вкус крови.
— Держись! Хорошие ставки против тебя до третьего раунда, — донеслось из-за канатов.
Лёха держался. Он прыгал, закрывался, уворачивался и всячески мешал горилле заниматься её любимым ремеслом.
Но ни в армии, ни китайский ушу-мастер, правда, так и не объяснили, что именно следует делать, если на тебя спокойно и методично наступает злобный гоблин.
Но первый раунд закончился тем, что Лёха всё ещё стоял на ногах — а это, по его мнению, уже выглядело вполне достойным результатом.
В углу его усадили на табурет. Кто-то прижал к губе полотенце, врач быстро намазал разбитое место чем-то жгучим.
— Что это? — спросил Лёха.
— Отличная штука, — успокоили его. — Йод.
Гонг.
Лёха в основном прыгал, уходил в защиту и изредка осторожно постукивал перчатками по корпусу противника, скорее для поддержания разговора, чем из реальной надежды его победить.
Но главное — он не падал и не давал себя ушатать вусмерть.
Это уже само по себе можно было считать успехом.
Перед третьим раундом горилла окончательно вошёл во вкус. Он строил зверские рожи, показывал какие-то неприличные жесты и с явным удовольствием ждал продолжения.
Гонг.
Третий раунд начался плохо.
Перчатка противника прилетела вскользь, но нашла челюсть нашего героя, и мир на секунду качнулся, как плохо закреплённая декорация.
И тут Лёху накрыло.
В мозгу неожиданно вспыхнул совет старого китайского мастера, который тот когда-то произнёс с большой философской серьёзностью: если ситуация становится неправильной, полезно перестать играть по неправильным правилам.
Горилла снова пошёл вперёд.
Лёха поймал момент, шагнул навстречу, наступил противнику на ногу и резко двинул коленом туда, где у любого мужчины находятся его самые уязвимые жизненные интересы.
Глаза у противника за секунду вылезли из орбит и стали исключительно расширенными и удивлёнными. Рот зашёлся в немом вскрике. И именно в этот момент Лёха, не теряя времени на размышления, со всей души впечатал снизу правый аперкот в подбородок.
Горилла рухнул на ринг. И сразу же принялся очень убедительно изображать безвременно погибшее животное.
— Нокаут! — закричали где-то позади Лёхи.
Лёха тяжело дышал и неверяще смотрел на поверженного противника.
Судья начал считать. Зал взорвался криками.
— Нарушение! Это не по правилам! Дисквалификация!
Пока судьи совещались, гориллу уже оттащили к канатам, где он продолжал бессознательно подыхать с выражением трагической обиды на лице. Наконец решение было принято.
— Боец Кокс… дисквалифицирован. Победа присуждается… капралу Джонсону!
Лёха только чуть улыбнулся, почти философски. На победу он изначально не рассчитывал. В сущности, ему было глубоко и совершенно безразлично, чем всё это закончится. Он вовсе не собирался строить из этой истории какую-нибудь карьеру.
Он шёл к выходу, махая руками свистящим трибунам и улыбаясь разбитой губой.
Проходя мимо канатов, он посмотрел на едва очухавшегося и злобно зыркающего гоблина Джонсона и, с большим внутренним удовлетворением, показал ему оттопыренный средний палец. Благо перчатки у него уже отобрали.
Начало июня 1940 года. Центральная школа лётного состава. Аэродром Апавон. Уилтшир.
Через несколько дней Лёха уже вполне проникся британским подходом к производству лётчиков.
Хрени вокруг, конечно, хватало — лекции, бумаги, инструктажи и бесконечные инструкции. Но нация была сильна своими правилами и следованием этим правилам. И именно благодаря этим правилам людей здесь учили летать одинаково и, надо признать, вполне качественно.
Но при всём этом летали здесь много. Программу гнали без малейших пауз, самолёты непрерывно взлетали и садились, и будущих пилотов пропускали через обучение с тем спокойным английским упорством, которое не повышает голоса, но и не даёт расслабиться.
В итоге лётчиков выпускали почти промышленным способом — быстро и в приличных количествах, словно горячие пирожки в самый разгар южного сезона.
Впрямую взяток в школе, конечно, никто не брал. Это была Королевская авиация, а не восточный базар. Но жизнь, как известно, всегда богаче любых инструкций.
А договариваться Лёха умел. Этому ремеслу его научила не лётная школа, а вся предыдущая жизнь, где прямая взятка часто означала не помощь, а оскорбление. Никто, разумеется, не совал конвертов. Всё происходило куда проще и, можно сказать, по-английски.
Где-то можно было угостить человека хорошей сигарой. Где-то — просто посидеть после занятий и спокойно поговорить. А где-то — без хвастовства и позы рассказать, как всё это выглядело на самом деле, как видит человек, который там был.
И когда однажды вечером в пабе к столу инструкторов подошёл один знакомый нам австралиец с тремя бокалами пива, ему просто кивнули на лавку рядом. Лёха, конечно, всего лишь принёс стаканы — ничего особенного. Разговор сначала лениво крутился вокруг погоды, потом — вокруг традиций Королевских ВВС, затем как-то сам собой перешёл к политике, к войне в воздухе, к немцам, вошедшим в Париж, и к французам, которые сложили оружие.
Между делом выяснилось, что один из инструкторов всю жизнь мечтает попробовать настоящую кубинскую сигару, а не ту унылую дрянь, что продаётся в местной лавке.
На следующее утро Лёха, словно случайно вспомнив об этом, протянул ему небольшую плоскую коробку из светлого дерева.
— Трофейная, из Франции, — сказал он буднично. — Я сам не курю. Жалко будет, если она у меня в рюкзаке отсыреет. Табак, говорят, портится.
Инструктор повертел сигару в пальцах, понюхал, одобрительно крякнул… и коробку обратно уже не вернул.
Подумаешь, что пришлось заводить мотоцикл и гнать в Солсбери.
  
Тогда в пабе разговор естественно свернул на войну. Не хвастаясь, не рисуясь, просто и по делу наш герой рассказал про бои над Дюнкерком, подробно — про достоинства и уязвимости «Мессершмиттов», как они заходят на вертикали и как с этим бороться. Такие вещи слушали исключительно внимательно, и не потому, что нечего было сказать — просто далеко не каждый из них видел войну вблизи.