Хеллоу, Альбион! (СИ)

Вечером они въехали в Плимут с надеждой начать съёмки на следующий день.
Город напоминал большой муравейник. Грузовики грохотали по улицам, матросы бежали по причалам, на рейде стояли корабли всех возможных размеров — от рыбацких шаланд до серых военных громадин. В гавани покачивались траулеры, буксиры, эсминцы, транспорты, а дальше, у входа в залив, виднелись силуэты крупных кораблей, словно аккуратно расставленные декорации.
  
Хичкок остановился у края пирса и долго смотрел на это движение.
— Превосходно, — сказал он. — Снимайте.
Камеру поставили прямо на причале. Сначала сняли общий план гавани. Оператор медленно провёл объективом по рейду, где стояли корабли. На переднем плане покачивались рыбацкие лодки, дальше — серые военные суда, а ещё дальше в лёгкой дымке угадывались мачты и трубы целой флотилии.
— Теперь крупнее, — сказал Хичкок. — Тот эсминец.
Камера повернулась. Эсминец стоял у причала, дымя тонкой струйкой из трубы. По палубе бегали матросы, кто-то таскал ящики, кто-то возился у орудия.
— Отлично, — сказал Хичкок. — Очень деловито.
Потом сняли транспорт, с которого сходили беженцы. Женщины, дети, узлы, чемоданы, усталые лица — всё выглядело настолько естественно, что Хичкок даже не стал ничего поправлять.
— Иногда, — заметил он, — реальность работает лучше режиссёра.
Под вечер съёмочная группа перебралась на гидробазу Маунт-Баттен в надежде сделать кардры с самолётами.
Там было значительно спокойнее. Несколько летающих лодок стояли у причалов, лениво покачиваясь на воде. За базой тянулся широкий залив, и солнце уже начинало опускаться к горизонту, окрашивая всё вокруг мягким золотистым светом.
Хичкок некоторое время стоял на краю пирса, изучая картину.
— Самолёты на воде, — сказал он, — всегда выглядят подозрительно и прекрасно. Это исключительно полезно для кино.
Оператор установил камеру и снял несколько планов базы. Летающие лодки стояли у причалов, как огромные птицы, присевшие на воду. За ними в заливе медленно двигались корабли — тёмные силуэты на золотистой воде.
Они уже собирались снять ещё один спокойный вечерний кадр, когда один из матросов, глядевший в сторону моря, вдруг крикнул:
— Самолёт идёт с моря.
Хичкок повернул голову и вгляделся из-под руки в приближающийся аппарат.
Из-за серой линии горизонта медленно выползала тёмная точка. Через несколько секунд стало понятно — летающая лодка. Она шла низко над водой и приближалась тяжело, будто только что закончила неприятный разговор с кем-то вооружённым.
Солнце било прямо в объектив. Самолёт постепенно превращался в чёрный силуэт на фоне золотого неба.
Хичкок несколько секунд молча смотрел на это.
Потом сказал спокойно, но быстро и твёрдо:
— Камеру.
Оператор поднял аппарат.
— Снимайте и не вздумайте остановиться.
Камера снова зажужжала, внося искусственные возмущения в окружающий умиротворённый пейзаж.
Летающая лодка тем временем подошла ближе. Уже стало видно разбитое остекление в носу и тёмные пятна на корпусе.
Самолёт медленно шёл над водой, сверкая в закатном свете, и потянулся к базе.
Хичкок удовлетворённо кивнул.
— Великолепно, — сказал он. — Самолёт, возвращающийся с войны на закате.
Он немного подумал и добавил:
— Надеюсь только, пилот настоящий герой и не утонет до того, как мы доснимем этот кадр.
19 июня 1940 года. Гидроаэродром ВВС Маунт-Баттен, Плимут, Англия.
Лёха тянул свою летающую лодку к Плимуту и с возрастающим беспокойством поглядывал на указатель топлива. Стрелка медленно, но очень уверенно ползла вниз, словно ей срочно нужно было куда-то вниз по важному делу.
Купаться Лёхе совершенно не хотелось. Хотелось спокойно дотянуть до берега, выйти из самолёта на твёрдую землю и хотя бы минут десять не иметь никаких дел ни с немецкими пулемётами, ни с английской авиацией, ни вообще с войной как таковой.
Берег показался на горизонте.
В тот же момент стрелка топлива устало улеглась на ноль.
— Очень жизнеутверждающе, — нервный сарказм захлестнул нашего героя.
Он тянул машину дальше, рассчитывая доползти до сухопутного аэродрома. Но тут из носа донёсся голос Граббса.
— Кокс! Правый дутик раздолблен в хлам!
Это сразу упрощало выбор.
Оставалось сажать на редан.
И в этот момент двигатель чихнул первый раз. Потом ещё раз. Потом начал работать с тем выражением недовольства, с каким старый мотор обычно сообщает пилоту, что топливо — вещь, безусловно, приятная, но в цилиндрах его почему-то больше нет.
— Приготовиться к посадке на воду! — крикнул Лёха.
Он осторожно поднял машину, вывел её на посадочный курс и направил прямо к берегу, рассчитывая закончить пробег как можно ближе к суше.
До берега оставалось метров триста или чуть больше, когда двигатель наконец вздохнул и окончательно замолчал.
Лёха только крепче хватился за штурвал.
Теперь всё зависело исключительно от него.
Самолёт скользил над водой почти беззвучно. Лёха мягко работал рулём высоты, ловя скорость и угол. Летающая лодка опускалась всё ниже и ниже.
Через несколько секунд «Валрус» коснулся воды.
Коснулся так мягко, что сначала даже показалось, будто ничего не произошло. Потом редан зашипел по поверхности, и лодка пошла по воде, быстро теряя скорость.
— Можешь, салага, — вроде похвалил его Граббс.
Но тут «Валрус» начал стремительно превращаться в подводную лодку.
Из днища, там, где немецкие пули сделали свою аккуратную инженерную работу, били ровные струи воды. Не сказать, что фонтаны — нет. Аккуратные такие, деловые струйки, словно самолёт решил, что раз уж он гидросамолёт, то обязан нахлебаться воды по полной программе.
Вода быстро расползалась по полу кабины.
— Держись! — рявкнул Лёха, вцепившись в штурвал и пытаясь отрулить бешенно скачущий по волнам тазик с крыльями.
— За что, бл***ть, держаться⁈ — Граббса швыряло по кабине, где вода уже плескалась у щиколоток.
Лёха направил быстро оседающую в воду машину по прямой к берегу. Пляж был мелкий, галечный, уходящий в воду очень полого.
«Валрус» скользил ещё несколько секунд, потом его днище коснулось дна. Экипаж мотануло, ремни впились в плечи и самолёт пропахал брюхом по песку метров тридцать и, наконец, остановился.
Вода в кабине поднялась до спинок сидений и больше не прибывала.
Лёха сидел по плечи в воде, держа руки на штурвале, и смотрел прямо перед собой.
Граббс сидел рядом, тоже почти по шею в воде, и смотрел на Лёху.
— Кокс.
— Что?
— По-моему, мы приплыли.
На пляже уже собиралась толпа. Там стояла камера, вокруг суетились какие-то люди, и вся компания оживлённо наблюдала за происходящим.
К самой воде подбежал оператор и, стрекоча камерой, начал снимать их крупным планом.
Лёха медленно поднял голову.
Он сидел всё ещё машинально держась за штурвал, хотя самолёт уже давно стоял намертво, уткнувшись брюхом в песок. Вода вокруг постепенно успокаивалась, только через дыры в днище всё ещё лениво булькало и сочилось внутрь, словно «Валрус» не до конца понял, что на сегодня водные процедуры уже закончены.
Лёха повернул голову к берегу.
Там происходило что-то странное.
По гальке метался довольно полный человек в тёмном костюме, который совершенно не подходил ни для военного порта, ни для пляжа, ни вообще для любой деятельности, связанной с бегом. Вокруг него суетилась толпа военных, предугадывая его желания. Толстый размахивал руками, подпрыгивал и что-то кричал оператору, который, напротив, стоял совершенно спокойно и с профессиональным равнодушием продолжал крутить ручку камеры.
  
Лёха некоторое время молча наблюдал за этой сценой.
Потом, не отрывая взгляда от берега, негромко сказал:
— Граббс…
— А? — отозвался тот.
Граббс сидел рядом, тоже по шею в воде, с тем спокойным выражением лица, какое бывает у людей, которые уже пережили сегодняшний день и больше ничему особенно не удивляются. Сигара по-прежнему торчала у него в зубах и травила всё живое вокруг своим вонючим дымом, слегка намокшая и перекошенная набок.