Хеллоу, Альбион! (СИ)

— Отходим, — коротко сказал Барретт.
Коммандос начали пятиться прочь от аэродрома, к реке, стреляя короткими очередями. Томпсоны грохотали густо и сердито, словно разговаривали между собой на крайне неприятную тему. На несколько секунд это удержало немцев на месте.
Но немецкая рота охраны быстро пришла в себя.
С противоположной стороны поля загремели винтовочные выстрелы. Пули начали щёлкать по земле, по траве, по камням — и, что особенно неприятно, довольно близко.
  
Коммандос бежали, почти не оглядываясь, и вдруг впереди в темноте начала серебриться вода.
Сначала тонкой полосой между тёмными пятнами травы, потом всё шире — под луной спокойно блеснула река, медленно текущая поперёк их пути.
В этот момент один из десантников споткнулся и рухнул на колено.
— Чёрт… задело. Бок… вроде.
Двое подхватили раненого и, тяжело дыша, потащили его дальше. Бежать пришлось по мягкой пойменной траве — ноги проваливались, местами попадались сырые песчаные пятна и мелкие канавы, которые приходилось перепрыгивать почти вслепую.
Через минуту они выбежали к самому берегу.
— Быстрее! — крикнул сержант.
И тут где-то посредине поля аэродрома началась нездоровая возня. Сначала послышались приглушённые крики, бегущие шаги, торопливые команды по-немецки. А через секунду в темноте резко ожил пулемёт.
Он ударил длинной, тяжёлой очередью.
Пули прошли низко над землёй, рикошетируя от бетона полосы и с сухим треском срезая стебли. Коммандос почти одновременно рухнули в мокрую траву, прижимаясь к влажной земле плотно, пытаясь в неё вдавиться.
Пулемёт продолжал работать, коротко останавливаясь и снова выплёвывая длинные злые очереди. Поле перед ними внезапно стало очень неудобным местом для прогулок.
— Пулемёт! — зло прошипел сержант.
— Мы заметили, сэр, — ответил кто-то рядом.
Через минуту они распластались на берегу.
Перед ними лежала тёмная вода реки. Позади оставалось открытое поле аэродрома, по которому уже двигались огоньки фонарей и слышались голоса.
Один из коммандос огляделся и тяжело выдохнул:
— Просто идеальная позиция.
Сержант быстро посмотрел на открытую воду, на плоский берег и спокойно сказал:
— Закрой рот и стреляй.
Раненого уложили в траву.
Коммандос лежали у самой воды и стреляли короткими очередями. Немцы отвечали с поля. Пули щёлкали по песку, по камням и по нервам.
На какое-то время всё застыло в неудобном равновесии.
Немцы не могли подойти ближе. Коммандос не могли уйти.
И ночь над этой рекой внезапно стала очень длинной.
25 июня 1940 года. Море напротив аэродрома Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.
«Валрус» тихо покачивался на якоре в тёмной воде Ла-Манша. До берега было километра полтора, до еле видневшегося вдали аэродрома почти пять. С такого расстояния суша выглядела просто тёмной полосой, а устье реки угадывалось лишь по более светлой щели между дюнами. Мальчишке-стрелку выдали бинокль и загнали наверх наблюдать за берегом, как наиболее глазастого.
Некоторое время не происходило решительно ничего.
Море тихо шуршало о поплавки, двигатель молчал, и вся операция выглядела так, как и должна выглядеть хорошо спланированная британская операция — то есть совершенно незаметно.
Потом на берегу начали мелькать огни.
Сначала один. Потом второй. Затем сразу несколько. Они задвигались по аэродрому, перебегая с места на место, как люди, которые внезапно проснулись среди ночи и ещё не совсем понимают, что именно происходит.
Сверху из открытой турели осторожно высунулась ушастая голова стрелка.
— Сэр… — почему-то тихо доложила она вниз. — На аэродроме какие-то огни.
Граббс, не оборачиваясь, спросил:
— Святого Витта?
Мальчишка снова исчез и приник наверху к биноклю.
— Бегают, сэр. Один… нет, уже три. Теперь больше. Похоже, они там кого-то ищут.
Граббс посмотрел в ту сторону через лобовое стекло.
— Ну вот, я так и знал! — с театральной позой спокойно сказал он. — А я уже начал надеяться, что сегодня обойдётся без циркового представления!
Через несколько секунд до самолёта донёсся приглушённый хлопок. Потом тишину распорола длинная очередь.
Граббс отобрал у мальчишки бинокль и долго смотрел на берег.
— Беседа у них там проходит в крайне оживлённой форме, — заметил он.
В темноте над полем вдруг протянулись длинные огненные линии. Они шли низко над землёй, длинными очередями, словно кто-то прочёсывал поле огненной метлой. В ответ виднелись вспышки помельче.
Граббс тихо присвистнул.
— Смотри… а похоже, наших у реки прижали.
Кокс взял бинокль.
Некоторое время он молчал.
Даже отсюда было видно, как где-то посредине поля работает пулемёт. Длинные трассирующие очереди тянулись к самой воде и снова возвращались назад.
— Да уж, — глубокомысленно сказал он наконец.
Они оба посмотрели на тёмную полоску реки.
— До противоположного берега метров сто, — сказал Граббс. — Пока поплывут… немцы из них фарш натругают.
Он немного помолчал.
В кабине снова стало тихо. Только волны лениво шлёпали о поплавки.
Кокс тяжело вздохнул.
— Вот ведь зелёные засранцы, — сказал он задумчиво. — Стоит затеять какую-нибудь героическую операцию, и я опять оказываюсь рядом, пихая свою голову прямо в задницу дракону.
Он ещё раз посмотрел на трассеры, которые упрямо тянулись над полем.
Потом повернулся к Граббсу.
— Выбирай якорь, — спокойно сказал он. — Похоже, британский спецназ снова нуждается в услугах летающего такси.
Лёха выругался и включил стартер.
Из-под приборной доски донёсся нарастающий вой — сначала низкий, потом всё выше и выше, пока не превратился в пронзительный свист. Инерционный маховик раскручивался, набирая обороты.
— Долго ещё? — крикнул Граббс, с грохотом вытаскивая цепь.
Над аэродромом взвилась ракета.
— Сейчас…
Лёха подождал ещё несколько секунд, пока свист не стал тонким, почти режущим уши.
Потом резко дёрнул рычаг зацепления.
Маховик ударил в двигатель.
«Пегас» тяжело провернулся один раз. Второй. Третий.
Двигатель фыркнул, чихнул, выплюнул густой клуб дыма — и вдруг ожил. Сначала неровно, с перебоями, потом всё увереннее.
Лёха добавил газу.
Мотор загрохотал ровно, винт за спиной двигателя превратился в мутный круг, и «Валрус» тяжело закачался на воде и взял направление на виднеющийся впереди аэродром.
— Граббс, держись! — Лёха двинул сектор газа вперёд почти до упора.
«Пегас» взревел, «Валрус» дёрнулся, задрал нос и через несколько секунд выскочил на редан, переходя на глиссирование. Берег стремительно понёсся навстречу, вода за бортом превратилась в сплошную белую пелену, оставляя за кормой длинный пенистый след.
— Кокс, ты что, взлетать собрался⁈ Наших бросить? — возмущённый голос Граббса вибрировал в шлемофоне.
— Не дождётесь! — Лёха чуть отдал штурвал, прижимая машину к воде и не давая ей оторваться. — Пулемёты к бою. Как подойдём ближе — выноси всё, что видишь. Стрелок, зелёную ракету.
Пять минут бешеной тряски — и поплавки снова чиркнули по воде, когда Лёха сбросил газ и начал гасить скорость.
И в этот момент заговорил носовой пулемёт Граббса.
Тяжёлые пули калибра 12,7 миллиметра прошли над аэродромом длинной огненной метлой, с глухим, уверенным грохотом вынося всё живое, словно кто-то начал методично стучать огромным молотом по ночной тишине.
Новый аргумент в разговоре на берегу оказался чрезвычайно убедительным.
25 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.
  
В офицерском домике аэродрома ещё секунду назад стоял тот самый приятный шум, который обычно сопровождает хорошую немецкую вечеринку. Патефон скрипел шансонетку, бокалы звенели, кто-то громко рассказывал анекдот, француженки смеялись так звонко, словно война происходила где-то на другой планете.