Хеллоу, Альбион! (СИ)

Лёху вдавило в кресло с такой силой, что он на секунду потерял ориентацию. «Валрус» выстрелился с палубы, как пробка из бутылки шампанского. Мелькнули мачты корабля, полоса неба, снова море — он каким-то чудом отрулил полёт своим здоровенным штурвалом, и вдруг они уже оказались в воздухе, тяжело набирая скорость.
Граббс рядом выдохнул что-то нечленораздельное.
Наверное, во всём был виноват именно Граббс. Хотя он до конца жизни утверждал, что это именно Кокс что-то там не закрепил — оставалось, правда, не вполне ясно, каким образом вообще можно было не закрепить железное кресло.
  
Как бы то ни было, при старте катапульты капитана первого ранга Седрика Холланда, командира авианосца «Арк Рояль», в парадном мундире, вместе с этим самым креслом аккуратно сдуло назад и отправило в короткий, но весьма содержательный полёт на дно лодки — прямо под ноги стрелку Хиггинсу.
— Вы не ушиблись, сэр? — с должной вежливостью осведомился воспитанный Граббсом мальчишка, глядя вниз.
Капитан Холланд проявил истинно британское спокойствие, выбираясь из густой смеси масла и прочих радостей, скопившихся на дне летающей лодки. Лишь брови авиационного туриста поднялись на недосягаемую высоту и приняли почти геометрически правильную округлость, словно пытались первыми покинуть место происшествия.
— Кокс… — прохрипел штурман в переговорное устройство. — Там это… капитан улетел… сука на такой хреновине прокатиться… посадишь, когда самолёт… я тебя сам с катапульты запущу. Без самолёта.
Лёха выровнял машину, проверил приборы. «Валрус» шёл ровно, набирая высоту.
— Какая печалька… Граббс, — сказал по рации Лёха, — лезь в свою собачью будку в носу и уступи место нашему начальству.
Внизу остался Гибралтар, «Худ» и «Арк Рояль», а впереди — полнеба и полморя, где их никто не ждал, но где капитан Холланд очень надеялся уговорить французов.
Второе июля 1940 года. Небо напротив Мерс-эль-Кебира, побережье Алжира.
Капитан Холланд некоторое время молча выкарабкивался со дна лодки, приводя себя в порядок и, по всей видимости, собирая по частям собственное достоинство, разлетевшееся вместе с креслом по всему днищу «Валруса». Он аккуратно сел, отряхнул рукав, посмотрел на свои перчатки, на пятно масла и… неожиданно тихо рассмеялся.
Смех был короткий, сдержанный, но совершенно искренний — смех человека, который только что пережил что-то настолько страшное и нелепое, что сердиться на это уже не имеет смысла.
— Мистер Кокс… — крикнул он, устраиваясь в кресле рядом и нацепив наушники, заодно поправляя воротник, который, судя по всему, уже не совсем соответствовал уставу.
— Скажите, где вы учились так летать на подобных аппаратах?
Лёха держал штурвал двумя руками, глядя вперёд, на ровную линию горизонта, которая сейчас была куда более надёжным собеседником, чем всё остальное происходящее в мире.
— Нигде, сэр. Я самоучка, — ответил он честно и зачем-то добавил: — Вообще-то я истребитель.
Рядом что-то негромко скрипнуло — то ли кресло, решившее больше не участвовать в происходящем, то ли судьба капитана Холланда, слегка удивлённая услышанным.
Холланд приподнял бровь, ровно настолько, насколько это допускает британское воспитание.
— Истребитель? В Королевских ВВС? И где-то воевали?
— Да, сэр. Нет, сэр. Немного повоевал во Франции.
Он сказал это так, как говорят о дожде, который вчера прошёл — без подробностей и без желания обсуждать.
Холланд некоторое время смотрел на невозмутимый профиль Кокса.
— Вот как… — крикнул он в рацию. — И, насколько я понимаю, не совсем безуспешно? Есть сбитые, награды?
Лёха чуть повёл плечом.
— Случалось, сэр.
В рации послышалось негромкое сопение подслушивающего Граббса, который, судя по всему, уже начал подозревать, что разговор уходит в сторону, где ему придётся либо гордиться начальством, либо нервничать.
— А ещё у него есть орден Почётного легиона! — не сомневаясь, гордо застучал командира штурман, вызвав восторженное сопение стрелка.
— За что, если не секрет? — оказалось, Холланда можно удивить ещё сильнее, даже после столь эффектного взлёта.
Лёха на секунду задумался. Не потому, что вспоминал — вспоминать там было особенно нечего, — а потому, что пытался решить, как это объяснить так, чтобы не звучать ни глупо, ни пафосно.
В итоге выбрал самый простой путь.
— Случайно, сэр, — сказал он. — Ерунда, в общем. Уронил немецкий «Хейнкель» в Сену. Прямо напротив Эйфелевой башни.
В кабине стало тихо на некоторое время.
Даже двигатель, казалось, на секунду решил работать аккуратнее.
Холланд, до апреля этого года бывший военно-морским атташе в Париже, медленно кивнул своим мыслям.
— Прямо напротив башни… Однако. Представляю, — повторил он вполголоса.
И вдруг, совершенно естественно, как будто разговор сам туда пришёл, перешёл на французский:
— Говорите по-французски?
Лёха чуть повернул голову и улыбнулся.
— Немного, монсеньор, ругаюсь в основном, — ответил он уверенно.
Холланд кивнул с тем едва заметным удовлетворением, которое возникает у человека, обнаружившего в окружающем мире редкий просвет здравого смысла.
Он на секунду замолчал, глядя вперёд, туда, где линия горизонта постепенно начинала сливаться с туманной дымкой.
Потом снова перешёл на английский:
— Будьте любезны, наденьте ордена. После посадки я прошу вас сопроводить меня на переговоры на базу их флота в Мерс-эль-Кебире. И, если повезёт, съездите на аэродром к французским лётчикам под Ораном, поговорите, там недалеко.
Третье июля 1940 года. База французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.
Утром, когда рассвет только начал разливать над водой ровный, ещё бесцветный свет, эсминец Его Величества «Фоксхаунд» вышел к мысу Фалькон и лёг на курс прямо напротив базы французского флота в Мерс-эль-Кебире. В тишине, нарушаемой только глухим плеском воды о борт, застучал семафор — чётко, размеренно, как будто сам рассвет переводил дыхание в эти короткие рубленые сигналы, уходящие к берегу.
Видимо, французские адмиралы не испытывали особой любви к сообщениям в пять утра, и потому переговоры с самого начала пошли наперекосяк.
Выяснилось, что французская спесь способна не просто дать фору британскому высокомерию, а ещё и обогнать его на прямой, на повороте и в горку. Адмирал Марсель-Бруно Жансуль, раздувшийся от оскорблённого достоинства до размеров небольшого дирижабля, был глубоко уязвлён тем, что к нему прислали не равного по званию адмирала, а всего лишь капитана первого ранга.
В результате он демонстративно отказался встречаться с Холландом и великодушно делегировал это дело своему флаг-лейтенанту Бернару Дюфею — молодому, самоуверенному и напыщенному.
Через два часа Дюфе прибыл на борт «Фоксхаунда» с видом человека, которому поручили принять капитуляцию британского флота, и с тем же выражением лица он отказался брать в руки пакет для адмирала Жансуля. Выслушав краткий пересказ на словах он аккуратно отбыл обратно — на «Дюнкерк».
Дальше началась дипломатия в её чистом, почти лабораторном виде.
Самому Холланду на французский флагман подняться так и не разрешили. Вместо этого эсминцу «Фоксхаунд» приказали немедленно удалиться из территориальных вод Франции.
Лёха видел, как только катнулись желваки у капитана Холланда и он невозмутимо приказал спустить на воду разъездной катер, а кораблю выполнять предписание французов. Проходя мимо он кивнул Лёхе следовать за ним. Так наш герой оказался в маленьком катере вместе с Холландом и еще одним лейтенантом флота.
  
Дюфе, с завидной регулярностью и всё возрастающим раздражением, курсировал между катером, стоящим на боне в двухстах метрах от входа в порт и линкором, словно хорошо одетый почтовый голубь с повышенным чувством собственного достоинства.
С каждым рейсом общение становилось резче, формулировки — жёстче, а смысла — меньше.