Хеллоу, Альбион! (СИ)

Они снова замолчали, глядя на бухту, которая теперь жила своей больной, истеричной жизнью: зенитки били по небу, трассеры чертили огненные дуги, а где-то там, внизу, горел и тонул французский линкор, и вода никак не могла успокоиться.
06 июля 1940 года. 06:50. Средиземное море, севернее Орана.
Дальше их ждали те самые «лягушачьи прыжки» — способ передвижения, при котором самолёт летит, садится, заправляется и снова летит, всё время делая вид, что так и задумано.
  
Они аккуратно плюхнулись на воду рядом с «Худом», поймали шланг, залили бензин под самые пробки, так что баки уже начинали смотреть на происходящее с лёгким осуждением, получили совершенно секретный пакет и без лишних церемоний снова оторвались от воды.
Впереди был Алжир — точнее, где-то там, в серой дымке вдали от берега, должен был находиться крейсер «Энтерпрайз», отправленный из Гибралтара в центральную часть Средиземного моря.
Следуя хитрож***му плану, родившемуся в недрах Адмиралтейства и гордо названному операцией «Спаркл» — «Искра», крейсер теперь болтался вдоль побережья Алжира, изображая из себя целую эскадру британцев. Он шумел в эфире на разные голоса, отвлекал итальянцев и при этом внимательно прислушивался к французам в Алжире, которые после Мерс-эль-Кебира могли вдруг решить, что им срочно нужно выйти в море.
Через два часа полёта всё повторилось.
Сначала показался силуэт, потом — крейсер, идущий в море в тридцати милях от алжирского побережья. Вид у него был такой невинный, что сразу становилось ясно — занимается он явно чем-то нехорошим.
«Валрус» снова сел рядом. С борта крейсера «Энтерпрайза» сбросили шланг, и, пока шла заправка, они успели смотаться в корабельную столовую и неплохо заправиться.
И тут нашим героям «свезло» — им напихали аж девять британских жестяных банок «flimsy» по четыре галлона, или восемнадцать нормальных человеческих литров.
Пакет тоже передали — ещё один, такой же неприметный, засургученный и подозрительно супервaжный.
— Почтовый рейс до Мальты, — пошутил заметно посвежевший после обеда Лёха, — отправляется по расписанию.
Граббс хмыкнул:
— Только почта у нас какая-то взрывоопасная.
Заправились «по самые уши», как выразился Хиггинс, и они снова оторвались от воды.
Дальше был очередной длинный перелёт — уже почти на пределе возможностей их амфибии, где каждая следующая миля воспринимается как личное достижение, а каждый встречный порыв ветра — как вражеская диверсия.
Вечер 06 июля 1940 года. Паб «Утренняя звезда» на Стрэйт-стрит, прозванная «Кишкой», Ла-Валлетта, Мальта.
В пабе «Утренняя звезда» в центре Ла-Валлетты на Мальте в тот вечер стоял такой гул от голосов лётчиков и моряков, будто это вовсе не паб, а машинное отделение линкора, несущегося на полных оборотах. Паб стремительно набирал популярность, и главным его украшением сегодня, безусловно, был Граббс — человек, который даже своим прибытием на Мальту сумел создавать вокруг себя исключительный колорит.
А прибытие товарищей Кокса, Граббса и Хиггинса оказалось, надо признать, поистине эффектным, если не сказать феерическим.
И было с чего.
Кокс встал и, стоя с кружкой пива, как с кафедры, дождался относительной тишины и проорал:
— Мы узнаем одну вещь из этой войны… и это — социальная ценность сортира. Кишечно-побудительная деятельность, господа, несомненно, стимулирует мышление. Я бы сказал — прямо-таки подталкивает его в нужном направлении. Помимо обычных вечеринок у нас, подозреваю, будут… разгрузочно-философские вечера, а «Дейли Телеграф» будет печатать рецензии на интерьер наших гальюнов.
Паб «Утренняя звезда» грохнул хохотом. Граббс, разумеется, был звездой — и не потому, что старался, а потому, что иначе у него не получилось. В среде лётчиков и моряков тема морского сортира — гальюна — всегда сияла особым блеском, но в этот вечер она прямо-таки искрила.
Нужно вернуться немного назад, почти к самому окончанию перелёта от крейсера «Энтерпрайз» до Мальты, чтобы понять, почему такой фурор произвели наши путешественники на блокадном острове.
Всё шло спокойно, пока у Граббса не возникла внезапная, настойчивая и совершенно неотложная мысль.
Вчера он с упоением отмечал возвращение звания Кокса. Отметил он его решительно и основательно и, судя по последствиям, без всякой оглядки на завтрашний день. А затем и прекрасно отобедал на крейсере, не забыв хлебнуть из своей потайной фляжечки.
А под вечер сегодня этот самый завтрашний день настиг его спустя десять с половиной часов болтанки в небе.
Настиг решительно и злобно.
Как назло, именно Граббс ещё в Портсмуте торжественно ликвидировал соответствующее ведро, заявив, что его «Валрус» — не летающий сортир, а кто не умеет терпеть, пусть гадит за борт.
И противный мальчишка Хиггинс, разумеется, не забыл ни слова.
— Ваше собственное распоряжение, ваше сиятельство, сэр, — с готовностью продекларировал он, когда штурман начал подозрительно ёрзать, часто менять позу, тихо ругаться себе под нос и приглядываться к ведру для помывки самолёта.
Граббс держался долго. Очень долго. Но уже на подлёте к Мальте, перед заходом на посадку, когда до воды оставалось немного, он сдался, коротко и ёмко высказался в адрес конструкторов таких дурацких самолётов и бардака в организации службы на этом отдельно взятом борту Его Величества. Он выгнал мальчишку с места стрелка и, кряхтя, начал устраиваться над проносящейся внизу голубой бездной.
— Дедушка флота готовится к внеплановому обслуживанию хвостового оперения, — немедленно сообщил противный Хиггинс по рации. — Мыло и швабра с нетерпением жаждут заключить героя сегодня в свои объятия!
На беду Хиггинс как раз перед этим перещёлкнул тумблер, и теперь их беседа вызывала живейший интерес во всём Средиземноморском флоте, включая передовой командный пункт на Мальте.
И в этот момент судьба решила, что спектакль достиг кульминации, но в пьесе не хватает злодейства.
Самолёт тряхнуло. То ли воздушная яма, то ли, как потом долго уверял Граббс, сознательная диверсия пилота Кокса. Но факт оставался фактом: с протяжным, полным ужаса и упрёка к миру воем штурман исчез за бортом.
Хорошо, что он был пристёгнут. Плохо, и даже отвратительно, что трос оказался весьма щедро отмеренной штурманом же длины.
Хиггинс сразу забыл про подколы старшего товарища, рванул что было сил наверх, высунулся из кормовой турели и замер.
За самолётом, вцепившись обеими руками в ствол крупнокалиберного «Виккерса», с развевающимися штанами и разинутым в жутком крике ртом, летел Граббс.
— Граббс за бортом! — проорал стрелок в гарнитуру.
Хиггинс, не дожидаясь дальнейших указаний, пристегнулся и высунулся больше, чем по пояс, и с отчаянием вцепился в рукава куртки Граббса.
— А что он там делает? — с интересом поинтересовался Кокс, которому крылья изрядно закрывали живописный вид происходящего.
— Летит и гадит! — взвыл Хиггинс, пытаясь втянуть болтающегося, как дерьмо в проруби, штурмана обратно в полотняное нутро самолёта.
— Он тяжёлый! — орал он в рацию. — Не могу его втащить!
К сожалению, для Граббса ветер дул с моря к берегу, вдоль бухты, усугубляя ситуацию и придавая происходящему дополнительную выразительность.
Под крылом медленно и совсем близко проплывали города у южной бухты Мальты — Калафрана и Марсашлокк. Набережная, порт, арсенал — всё это на мгновение замерло, а люди внизу подняли головы, невольно становясь зрителями зрелища, которого не было ни в одном цирковом расписании.
  
Самолёт с человеком за бортом, ослепительно сверкающим задом и развевающимися штанами, описывающими весьма выразительные траектории в воздухе, проплыл над городом и портом.
Лёха не рискнул садиться на шасси на видневшемся справа аэродроме — убьётся нафиг — и зашёл на воду. «Валрус» нежно притёрся к воде, прыгнул раз, другой и, как торпедный катер, понёсся, подпрыгивая по воде.