Хеллоу, Альбион! (СИ)
«Фиат» прошёл низко, почти над самой водой, так что можно было разглядеть белые круги на крыльях, в которых чернел странный значок, и ушёл вверх, разворачиваясь для следующего захода с ленивой грацией удава, который знает, что торопиться ему некуда.
Хиггинс звякнул пулемётом, судорожно приводя его в чувство.
«Фиат» зашёл во второй раз — ровно поперёк курса, красиво, с тем расчётом, чтобы сначала утопить гидросамолёт, а затем заняться буксировавшей его шаландой.
Хиггинс нажал гашетку.
«Виккерс» тут же взбесился, задёргался в импровизированных креплениях, как пьяный медведь на свадьбе, и выдал очередь, которая описала в воздухе нечто сложное и малоосмысленное. Пули разошлись чёрт-те куда — часть ушла в воду, часть — в небо, часть, вероятно, просто исчезли в пространстве, но несколько двенадцатимиллиметровых аргументов всё-таки прошли прямо сквозь итальянский аппарат, моментально вызывая несовместимые с полётом изменения. А парочка из них пронеслась слишком близко к кабине, вызвав у пилота крайне неприятные физиологические последствия.
Этого хватило.
Пилот дёрнул машину вверх, резко вышел из атаки, и «Фиат», завалившись в сторону, вильнул хвостом и ушёл вверх с таким оскорблённым видом, будто ему только что испортили тщательно запланированный завтрак.
— Так тебе, гад! — заорал Хиггинс и с чувством стукнул кулаком по пулемёту, который от такого обращения обиженно звякнул.
«Фиат» дёрнулся, потянул за собой тонкую струю дыма, развернулся и пошёл в сторону Сицилии — без прежней уверенности, но с явным желанием оказаться подальше от этого странного и упрямого люггера.
«Валрус» качнулся, будто прикидывая, стоит ли держаться на воде дальше, и начал заваливаться на бок — с усталой основательностью ветерана, который своё отлетал и теперь имеет полное право лечь и больше никуда не торопиться.
— Живо! Второй пулемёт тащите! Пулемёт второй! — рявкнул Кокс, пихнув Граббса.
Они вдвоём подтянули раненый самолёт вплотную к шаланде.
Хиггинс, не тратя времени на размышления, перемахнул на тонущий «Валрус» с грацией крупного животного, которое уже не разбирает дороги.
С матом и полной уверенностью, что иначе останутся с голыми руками, он выдрал оставшийся пулемёт из креплений и перекинул его в лодку.
— Ленты! Оставшиеся там патроны! — рявкнул Кокс, наматывая трос на швартовую утку.
В кабине уже плескалась вода. Хиггинс нащупал ящик с патронами, дёрнул, вырвал его и, волоком дотащив до борта, швырнул на шаланду.
— Ловите!
Граббс принял, пошатнулся, но устоял и с глухим стуком поставил ящик на палубу шаланды.
Второй ящик пришлось вытаскивать уже из воды — прохладной и по колено. Самолёт качнулся, вода пошла выше.
— Давай же… — процедил Хиггинс и рывком выдернул его.
— Хватит! — крикнул Кокс. — Утонешь!
Хиггинс выскочил наружу, перебросил последний ящик и сам перепрыгнул обратно. Лёха освободил трос, удерживающий самолёт. «Валрус» тяжело завалился на бок и начал уходить под воду.
— Жалко, радио эти козлы раздолбали ещё в первый раз, — подумал Лёха.
Тем временем «Валрус», словно выполнив свою работу, тихо, без лишних слов, исчез под водой, оставив после себя только масляное пятно и несколько пузырей, которые всплыли, подумали и исчезли.
Граббс вытер лоб, оглядел добычу и кивнул:
— Ну всё. Теперь мы чистые мореплаватели, флот, едрить твою кочерыжку.
10 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.
В суматохе, пока все были заняты спасением имущества и проклятиями в адрес итальянской авиации, из кладовки, где томились пленные, перестали доноситься непристойные звуки, и стало подозрительно тихо.
А потом грохнуло.
Дверь, которую подпирали ящиком с инструментами, вылетела наружу вместе со щепками и облаком древесной пыли. В проёме над палубой показались двое итальянцев.
Усатый, тот, что с честными глазами удивительно умел путать правый галс с левым, держал в руке револьвер капитана. Здоровенную дуру изрядного калибра — такую, что палец в ствол пролезает без сомнения. Монструозное устройство, которое могло служить и огнестрельным оружием, и якорем для небольшой шлюпки, и, при желании, дубиной для доисторических охотников на мамонтов. Револьвер был настолько старым и настолько большим, что казалось, стреляет он не пулями, а ядрами ушедших эпох.
Второй итальянец, молодой, с ужасом посмотрел на пулемёт Хиггинса, сжимая в руке нож для разделки рыбы. Лезвие длинное, изогнутое, явно не для тунца, а для кого-то, кто не успеет увернуться.
— Arrendetevi, cani! Сдавайтесь, собаки! — заорал усатый, наводя на Кокса ствол своего карамультука, из которого, казалось, сейчас вылетит не свинец, а птичка, как у клоуна в цирке.
Кокс обернулся. У него было ровно полсекунды, чтобы дёрнуться.
Прадедушка-револьвер пёрданул ничуть не хуже пушки самого Нельсона. Дымное облако, искры, запах сгоревшего пороха, который, казалось, остался ещё с прошлого века. С двух метров пуля прошла в миллиметре от виска Кокса, оставив на коже кровавую дорожку, и ушла в рубку, где пробила деревянную переборку с такой лёгкостью, будто та была сделана из промокашки. Дыра на входе выглядела аккуратно — сантиметров пять, не больше, — но на выходе из переборки вылетела половина квадратного метра с роем щепок, словно кто-то выстрелил из дробовика по фанерному забору.
Кокс рухнул на палубу, хватаясь за висок. Не от боли — царапина, ерунда, — а от контузии, от этого чудовищного грохота, от того, что мир на секунду перестал существовать, а потом собрался обратно уже с другой геометрией.
Граббс шагнул вперёд, схватил усатого агрессора за шиворот и с хрустом приложил его головой о мачту, на секунду замер, будто прикидывая, что с этим добром делать дальше. Итальянец обмяк, револьвер выпал из руки и с глухим стуком покатился по палубе.
— Не пора ли тебе освежиться, — пробормотал Граббс без особой злобы.
Он перехватил пленника поудобнее, развернулся и, не утруждая себя лишними церемониями, одним движением отправил его через борт. Тело коротко шлёпнуло о воду, подняв брызги, и исчезло за кормой, оставив после себя только круги на поверхности.
Молодой итальянец с ножом бросился вперёд, целясь туда, где лежал командир. В его глазах была та смесь ужаса и решимости, которая делает человека опасным, даже если он вчера просто вязал узлы и трескал макароны.
Хиггинс стоял шагах в десяти. У пулемёта. И он рывком развернул адскую машинку и нажал гашетку.
Очередь вышла короткая. Но с десяти метров. Для двенадцати и семь десятых миллиметра это можно считать в упор.
Три пули. Первая вошла в грудь, вторая — в живот, третья ушла куда-то в сторону головы. Они сделали своё дело так, как это умеют делать только крупнокалиберные пули. То, что было человеком, перестало им быть сразу и безвозвратно. Мгновенно. Без крика, без паузы, без того драматического замедления, которое показывают в кино. Просто — была фигура, и вдруг её не стало. Точнее, она стала чем-то другим. Чем-то, что не имеет формы, не имеет смысла, не имеет ничего общего с тем парнем, который секунду назад махал тут здоровенным ножом.
Это нечто снесло в секунду за борт.
Хиггинс застыл. Пулемёт в его руках дрожал мелкой, нервной дрожью. Он смотрел, и его лицо приобрело подозрительный оттенок.
Он выпустил пулемёт, повернулся к борту.
И его вывернуло. Долго. Так, что желудок, казалось, пытался покинуть тело через рот, чтобы больше никогда не участвовать в таких сценах.
Граббс постоял секунду, глядя на происходящее, потом отряхнул руки, словно избавляясь от лишнего груза, и повернулся обратно к Хиггинсу.
Он посмотрел на Хиггинса, и его лицо пыталось изобразить бодрость, но бодрость никак не лезла в то выражение, с которым обычно смотрят на последствия работы крупнокалиберного пулемёта в кокпите кораблика.
— Ничего, — сказал Граббс голосом, который ломался где-то на середине. — Ничего, Хиггинс. Ты… это… Он бы его зарезал. Вон ножище. Ты спас командира. Ты красавец, салага…