Хеллоу, Альбион! (СИ)

— Это совершенно не гарантирует выдачи, — произнёс адъютант базы, скорее оправдываясь перед самим собой.
— Но согласитесь, создаёт приятную возможность.
МП-38 обзавёлся биркой и перекочевал на полку. Приятная бумага отправилась в краман нашего нахала. Британия ничего не пообещала напрямую. Но зафиксировала возможность.
С «Браунингом» вышло сложнее. Он был личный, законно купленный и, по уверениям Лёхи, «исключительно воспитанный». После короткого, но оживлённого диалога, наш проходимец вышел победителем в моральном споре и ему всё-таки позволили оставить пистолет — под расписку и с намёком, что по прибытии в учебный центр нужно сразу же сдать его в оружейную комнату.
  
Охотничьи патроны калибра 9×19 мм Parabellum у него тоже изъяли полностью — под тем предлогом, что боеприпасы «соответствуют его охотничьему ружью системы МП-38» и потому должны храниться вместе с трофеем до дальнейшего распоряжения.
В Королевских ВВС предпочитали, чтобы пилоты воевали в воздухе, а на земле сдавали оружие в части.
Лёха сунул «Браунинг» в кобуру, взял билет, посмотрел на аккуратную подпись под приказом и подумал, что цивилизация, в сущности, держится на трёх вещах: бумаге, печатях и некоторой хитрожопости, позволяющей нивелировать первые два пункта.
Его ждала парта в лётной школе.
07 июня 1940 года. Б ухта Клиффсенд, побережье Кента, Англия.
Если бы сторонний наблюдатель решил проследить за Коксом, то с удивлением обнаружил бы, что новоиспечённого офицера Королевских ВВС внезапно обуяла страстная любовь к морскому воздуху и долгим прогулкам по пляжу. Особенно — в районе того самого места, где на песке до сих пор лежал изрядно ободранный остов его «Бостона».
Кокс подолгу бродил по берегу, иногда задумчиво разглядывал самолет, потом подходил к нему, гладил, разворачивался и считал шаги прочь от кромки воды, иногда возвращался, снова что-то высматривал среди гальки и камней.
А если бы наблюдатель подобрался ближе, то услышал бы мелодичный голос, который вполголоса, но весьма выразительно поминал чью-то мать, извилины мозга шимпанзе и садовые грабли в качестве человеческих рук.
— Суко… — сокрушённо бормотал Кокс, перебирая одинаковые камни. — Тут же все камни одинаковые! Куда же я мог это засунуть…
Тут тишину пляжа вдруг разорвал радостный вопль — такой громкий и победный, будто кто-то только что нашёл клад, потерянный ещё при норманнском завоевании.
07 июня 1940 года. Госпиталь в городе Кентербери, графство Кент, Англия.
Его подбросили до Рамсгейта на попутной машине — стареньком армейском грузовике, водитель которого всю дорогу рассуждал о том, что у нас, в Англии, погода хуже. Хуже чего как-то всё время ускользало из внимания.
В Рамсгейте Лёха купил билет до Лондона. Потом посмотрел на расписание, на карту, снова на билет и через минуту уже смеялся сам над собой. До Кентербери было всего ничего, а билет до Лондона стоил почти столько же. Получалось, что дешевле купить один длинный билет и сойти раньше, чем покупать два коротких.
— Английская экономическая наука, — пробормотал он, — великая вещь.
Поезд пыхтел неспешно, степенно, как положено уважающему себя британскому паровозу. Поля Кента катились за окном зелёными складками, деревни выглядели так мирно, будто война происходила где-то на другой планете, а не в двух сотнях километров через пролив.
В Кентербери он сошёл, сунул билет в карман и неожиданно снова расхохотался.
— Купил билет… и пошёл пешком.
Город встретил его тёплым ветром и колоколами собора, голоса которых лениво перекатывались над крышами. Госпиталь он нашёл довольно быстро — белое здание с длинными окнами, пахнущее карболкой, кипячёным бельём и тем особенным запахом, который всегда бывает там, где людей чинят.
В коридоре Лёха улыбнулся дежурной сестре, потом ещё одной, потом третьей, и через несколько минут уже знал, в какой палате лежит французская лётчица, которая умудрилась остаться живой.
Жизель лежала на койке, подперев подушками спину, и выглядела так, будто операция была досадным, но не слишком серьёзным недоразумением.
Рану ей зашили, осколок вынули, и теперь она скучала, читая какую-то французскую книжку.
Увидев Лёху, она сначала прищурилась, потом улыбнулась.
— О! Кокс! Ты вернулся проверить, жива ли я? Не помню, как мы приземлялись.
— Недождётесь! — ответил Лёха своей фирменной присказкой, придвигая стул.
— Нет. Я пришёл убедиться, что ты не рассказываешь всем, как я посадил самолёт.
Она выглядела бледнее обычного, но глаза были совершенно те же — живые и насмешливые. Судя по всему, жизнь она возвращала себе быстрее, чем британская медицина успевала отправить её в «безнадёжные».
— Доктор сказал, через неделю выпишут, — сообщила она с таким видом, будто это было её личное достижение.
Лёха кивнул.
Неделя — это было прекрасно. Потому что сразу после этого возникал очень простой и очень неудобный вопрос.
И куда, собственно, ей потом деваться.
Жизель помолчала, потом посмотрела на него внимательнее.
— А ты сам что теперь собираешься делать?
Лёха пожал плечами.
— Подписал контракт с Королевскими ВВС. Правда, оказалось, я недостаточно по-британски летаю, так что меня отправили учиться в лётную школу.
Жизель тихо фыркнула.
— Кокс! Что будет дальше? — вдруг спросила она.
Он на секунду замолчал.
Где-то на самом краю памяти, в той странной и ненадёжной кладовой, которую он называл своей «следующей жизнью», лежало знание, от которого становилось неприятно холодно.
— Франция продержится совсем недолго. Париж скоро падёт. Боюсь, всё посыплется быстрее, чем кто-либо здесь готов признать. Сами французы не сдадутся. — Я вижу два разумных варианта.
Жизель приподняла бровь.
— Уже интересно. Разум и Кокс, мне кажется, вещи несовместимые.
— Первый — остаться здесь. Англичане сейчас собирают всё, что может летать. Женщин в боевые части они не возьмут, но в авиации много мест. Перегоночные части, вспомогательные службы… так что при желании можно остаться.
Она скептически скривилась.
— Французская лётчица на английских побегушках?
— Тогда второй вариант, — кивнул Лёха. — Более французский.
Он посмотрел на разметавшиеся по подушке тёмные кудряшки.
— Уходить в колонии. Алжир. Марокко. Там есть части, которые не собираются складывать оружие. Я знаком, случайно, в общем-то, просто уронил свой пистолет ему на ногу. Генерал Де Голль. Рано или поздно они начнут собираться вокруг этого одного высокого генерала с очень длинным носом. Думаю, он вспомнит такую рекомендацию.
Жизель посмотрела на него внимательно.
— Ты говоришь так, будто уже знаешь.
Лёха пожал плечами.
Она снова откинулась на подушки и некоторое время молчала, рассматривая потолок, словно там могли быть написаны ответы на все её вопросы.
— Неделя, говоришь, тебе болеть — Кокс наклонился и поцеловал её в губы, заодно незаметно сунув под подушку несколько купюр.
Жизель на секунду удивлённо приподняла бровь, нащупала деньги:
— Ты с ума сошёл? — шепнула она, нащупав пачку.
— Трать аккуратно. На пару месяцев, если не шиковать.
Она хитро посмотрела на Кокса и заговорщицки прошептала:
— Кокс… а обход будет уже через полчаса.
— Так мы вроде ничего такого не делаем… — удивился Лёха.
— Вот именно! — зашипела она. — У меня нога ранена, а не… в общем, быстро закрой дверь и переверни меня на бок! И стул вон, пихни ножку между ручек…
08 июня 1940 года. Вокзал в городе Кентербери, графство Кент, Англия.
  
Через некоторое время на станции часы пробили полночь.
И почти одновременно на платформу влетел один несколько растрёпанный военный, который, тяжело дыша, попытался вскочить в уже готовый к отправлению поезд.
— Сэр! — строго заявил смотритель, материализуясь перед ним, словно джин из медной лампы. — Ваш билет уже не действует. Он на вчера, а уже наступило сегодня!