Невольный свидетель (ЛП)

— Я буду в своём коттедже.
— Как хочешь, — говорит Кейтлин. — Нам больше достанется.
У Сидни хватает порядочности обнять меня:
— Будь осторожна, — шепчет она мне на ухо.
Надеюсь, это пожелание, а не предупреждение.
— Постарайтесь немного поспать, — говорю я остальным и выскальзываю за дверь. — Это отличный способ скоротать время. Остальное нам понадобится, что бы ни случилось дальше.
    
50. Люси
 
Я не следую своему собственному совету. У меня есть твёрдое намерение вернуться в свой коттедж, и я даже колеблюсь у своей двери, держа пальцами ключ от номера. Но беспокойство преследует меня по ночам, и я знаю, что не успокоюсь, если голова будет по-прежнему кружиться от страха. Вместо этого я плотнее закутываюсь в свитер и растворяюсь в лесу, идя по тропинке мимо коттеджей и вниз по склону.
Идти тяжело. Снег на земле покрылся коркой, и каждый шаг кажется таким, будто я пробиваю ногами пенопласт, неустойчивый и без опоры. Хотя небо перестало плеваться снегом, поднялся свежий ветер. Он продувает мне свитер и царапает кожу, как зубами.
Я иду до тех пор, пока холод не перестаёт быть шоком, пока на его место не приходит онемение. Если бы я сейчас была дома, я бы гуляла по улицам с куском горячей пиццы в руке. Руки Ника обнимали бы меня — да, Ник, потому что в этой фантазии я не разрушила полностью свою жизнь — и я бы восхищалась тем, как светятся городские огни. Темнота была бы романтичной, городская суета — искрящейся и многообещающей.
Здесь же темнота кажется пустой, как выпотрошенный желудок или пещера. Ночь кажется абсолютной. В ней чувствуется голод.
И всё же я не поворачиваю назад.
Я иду, пока не прохожу мимо всех коттеджей и ночь не поглощает меня. Пока я не исчезаю.
Наконец, когда тело достигает точки истощения, а разум окончательно отключается, я останавливаюсь возле единственного вечнозеленого растения. Большинство деревьев здесь листопадные, и колючая зелёная листва этого дерева — единственный признак, отличающий его от всех других деревьев. Я протягиваю руку и вытаскиваю ракетницу, которую нашла в гараже, из-за пояса джинсов. Она дрожит у меня в ладони — пластиковый бочонок, который я могу чувствовать, но не совсем вижу.
Мне не следует бояться этой ракетницы, но я боюсь. В оружии есть что-то непоправимое и окончательное. Теоретически, ракетница заряжена сигнальными ракетами вместо пуль, но от прикосновения к ней мне хочется вылезти из собственной кожи. И всё же с ней я чувствую себя в большей безопасности, чем без неё. Этот смертоносное маленькое оружие — единственное, что даёт мне возможность чувствовать себя хоть немного нормально, находясь снаружи. Если по дороге за нами придёт помощь, я смогу подать им сигнал. Если придёт медведь, огонь может его отпугнуть.
Беспроигрышный вариант.
Жаль только, что не получается поделиться своей находкой с Сид. Когда всё погрузилось в хаос, трудно сказать, как бы она отреагировала, и какой-то тоненький голосок в голове подсказывает, что о наличии этой ракетницы лучше не рассказывать другим. На всякий случай.
Я ненавижу, что у меня возникают подобные мысли, но как только кто-то умирает, всё становится реальным.
Работая на ощупь, а не зрением, я открываю клапан сумки с фотоаппаратом и засовываю ракетницу внутрь. Ракетнице и камере вместе тесно, но их вес обнадёживает. Если до этого дойдёт, я смогу защититься. Мне нужно защитить это тело, каким бы сломленным оно ни было. Оно единственное, что у меня есть.
Чувствуя, что наконец-то могу дышать, я поворачиваюсь обратно к коттеджам. Я прохожу небольшой поворот, и новый ракурс дает мне возможность увидеть все здания сразу — коттеджи, освещённые в ряд, по форме напоминающие шишечки на позвоночнике. Они примостились на краю утёса, отбрасывая мягкое свечение в темноту, словно маяки в ночи.
Коттеджи и создаваемый ими образ слишком соблазнительны, чтобы устоять. Я измучена, голодна и на взводе, но даже сейчас художник во мне пробуждается, как медведь, выведенный из спячки ранней весной.
Я убеждаюсь, что стою далеко от края обрыва, и тянусь за фотоаппаратом. Сердце подпрыгивает, когда я касаюсь ракетницы. Игнорируя дрожащее ощущение опасности, я делаю несколько снимков пейзажа с коттеджами, сияющими в темноте. Мой мобильный и фотоаппарат по-прежнему связаны, так что фотографии будут отображаться на телефоне для сохранности. Не знаю, посмотрю ли я на них снова, но сам факт того, что я фотографирую, достаточно укрепляет меня, чтобы я смогла вернуться.
К тому времени, как я добираюсь до своего коттеджа, я промерзаю до костей, и этот озноб, возможно, никогда не пройдёт. Я борюсь с ним единственным известным мне способом — принимаю душ, достаточно горячий, чтобы обжечь кожу. Затем укладываюсь в постель и выключаю свет. Тяжести всего, что произошло сегодня, достаточно, чтобы вдавить меня в матрас.
По привычке я открываю телефон, чтобы проверить сообщения, прежде чем заснуть, но там только раздражающе пустой светящийся экран. Никаких новых сообщений. Связи нет. Брент не вернулся, и нет никаких признаков, что кто-то придёт на помощь. От Меган тоже ни весточки, что заставляет меня беспокоиться о ней вдобавок ко всему остальному.
До меня внезапно доходит, насколько безнадёжна ситуация. Как мало я могу на неё повлиять.
Первый всхлип раздаётся, как вор, крадущийся бесшумно. Я зажимаю рот руками, но это не останавливает второй всхлип, сотрясающий всё тело. Горячая струйка слёз скатывается в уголки моих губ, оставляя в окружающем мире привкус соли и печали.
Теперь я понимаю, что жизнь не даёт поблажек. Она даёт тебе то, что хочет сама — потерю за потерей, нескончаемое горе. Но кажется, что всего так много — слишком много. У меня вся жизнь была чередой испытаний, и мне хочется только отдохнуть.
Бедный Нэш, умерший как раз в тот момент, когда засияла его звезда. Его коттедж рядом с моим опустел, его огромное присутствие больше никогда не заполнит эту комнату.
Ник — далеко, потому что я оттолкнула его, когда мне следовало прижать его к себе. Я так сильно скучаю по нему, что одиночество причиняет боль.
Ник, который был уравновешенным и никогда не осуждал меня.
Ник, который был рядом, когда мой мир чуть не рухнул.
Ник, по которому я ужасно скучаю.
Стук в соседнюю дверь начинается, когда я, наконец, успокаиваюсь. На этот раз я сразу узнаю звуки. Никаких вчерашних стонов, только короткие удары кровати о стену. Видимо, Сид и Джефф помирились.
По телу без всякого разрешения пробегает румянец, жар приливает к сердцевине. Я сжимаю бёдра, переполненная стыдом. Мне нельзя возбуждаться от Сидни и Джеффа.
И всё же.
Стук становится всё более отчаянным, и я тоже.
Имя Ника у меня на губах, тело пульсирует от желания.
Не раздумывая, я просовываю руки под одеяло. Провожу пальцем вверх по бедру и между ног.
Я обманываю себя, представляя, что Ник здесь, со мной, и погружаюсь в ощущение собственного прикосновения, позволяю себе увлечься.
Давление внутри тела растёт, щёки горят, а пульс учащается всё больше и больше. Моё прерывистое дыхание заглушает звуки из-за соседней двери, так что я не знаю, когда они прекратятся.
Сейчас я иду к достижению своей цели: мне просто нужна разрядка.
Ещё немного времени.
Ещё несколько ловких движений пальцами.
Об этом никому не нужно знать.
  
51. Кейтлин
 
Стук раздаётся, когда я, скрестив ноги, сижу на кровати за неимением лучшего места для сидения и запихиваю в рот миндальный крекер. Я не чувствую себя виноватой, что когда мы собирали еду для дележа, я засунула упаковку крекеров за подкладку своего чемодана, а потом передала всем остатки из коробки, особенно если учесть, что Джефф совершенно не понимает, что в его протеиновом порошке тоже содержится глютен. Но стук в дверь напоминает мне, что я виновна.
  
Пульс учащается, когда я стряхиваю крошки с губ и возвращаю крекеры в тайник. Вскоре после того, как Люси ушла из Логова, остальные выпили водки, а затем разошлись по своим коттеджам на ночь, так что стук в дверь раздался неожиданно. У меня есть причины нервничать, независимо от того, кто снаружи.