Развод. Грехи генерала (СИ)

— Да, я обижена, — сказала я. — И мне больно. Но подпись от этого не стала моей.
Северцев откинулся на спинку кресла.
— На время проверки любые движения по спорной квартире приостановить. Чернова вызвать на объяснение. Жилищному отделу обеспечить сохранность дела и журналов. Рогову опросить по факту её слов о квартире. Андрей Викторович, от вас письменное объяснение сегодня до восемнадцати ноль-ноль.
  
Андрей побледнел совсем немного. Кто не знал его, не заметил бы. Я заметила.
— Есть, — сказал он коротко.
Разговор закончился быстро. Северцев больше не удерживал нас. В коридоре Андрей догнал меня у лестницы.
— Довольна? — спросил он тихо.
Роман Сергеевич остановился рядом, но я ответила сама.
— Нет. Довольной я была бы, если бы мой сын не плакал из-за твоей лжи.
— Не прикрывайся детьми.
— Это ты ими не прикрылся, когда бегал по гостиницам.
Он шагнул ближе, но Роман Сергеевич сразу оказался между нами.
— Андрей Викторович, дальше только письменно.
Муж посмотрел поверх его плеча на меня.
— Ты думаешь, это конец?
— Нет, — сказала я. — Я думаю, это начало.
На улице нас ждала Ольга. Она вышла чуть раньше и уже говорила по телефону с Галиной Петровной.
— Дело опечатали, — сказала она, убирая мобильный. — Журнал тоже. Чернова уже ищут.
Я кивнула. Хотела сказать спасибо, но вдруг не смогла. В горле стояли слёзы. Не слабые, не беспомощные, а тяжёлые. От усталости. От того, что я выдержала кабинет, его взгляд, запись Кристины, собственный голос, который не сорвался.
Ольга всё поняла без слов.
— Лер, поехали домой. Тебе надо поесть.
Я почти рассмеялась.
— Ты как моя мать.
— В гарнизоне чужих матерей не бывает, когда мужики дурят.
Дома меня встретил Сёма. Выскочил в прихожую босиком, с растрёпанной головой.
— Ну что?
Я присела перед ним.
— Проверку начали. Квартиру пока никто не тронет.
Он выдохнул так, будто весь день держал воздух внутри.
Аня вышла из кухни с телефоном в руке.
— Мам, у нас новое.
— Что?
Она повернула экран ко мне. На странице Кристины появилась фотография. Она сидела в кафе, ладонь на животе, глаза мокрые, подпись длинная, жалостливая.
Иногда счастье приходится защищать от тех, кто не умеет отпускать прошлое. Я верю, что наш малыш родится в любви, несмотря на чужую жестокость.
Под постом уже собирались комментарии. Кто-то жалел её. Кто-то спрашивал, кто обидел. Кто-то писал сердечки.
Я смотрела на эту картинку и понимала: Кристина решила воевать не документами. Жалостью. Пузом. Публичной картинкой.
Андрей хотел тихо забрать мою квартиру.
Она решила забрать ещё и моё лицо перед людьми.
Я отдала телефон дочери.
— Сохрани скриншот.
Аня кивнула.
— Будешь отвечать?
Я посмотрела на папку с документами на столе.
— Позже.
  
Глава 9
 
Пост Кристины разлетелся по городку быстрее утренней разводки.
К девяти утра его уже обсуждали в очереди у военторга, в регистратуре госпиталя, возле школы и даже у КПП, где обычно делали вид, что чужая личная жизнь не входит в служебные обязанности. На меня смотрели иначе. Кто-то с сочувствием, кто-то с осторожностью, кто-то с той неприятной жадностью, с которой люди ждут продолжения чужого скандала.
Я видела пост в телефоне раз двадцать. Мне пересылали его женщины, которых я знала годами, и те, с кем мы раньше едва здоровались. Одни писали: Лера, держись, мы понимаем. Другие осторожно спрашивали: А правда, что ты ей угрожаешь? Она же беременная. Третьи просто молчали и ставили многоточия, будто я должна была сама догадаться, что они думают.
Я не отвечала.
Сидела на кухне, передо мной остывал завтрак, Сёма собирал портфель, а Аня листала комментарии с таким лицом, будто читала протокол допроса.
— Мам, она уже пишет, что ты не даёшь отцу ребёнка оформить документы, — сказала дочь. — Смотри.
Она повернула ко мне экран.
Мы не просим чужого. Мы просим лишь право на спокойствие для малыша. Но есть люди, которым важнее месть.
Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не истерика, не желание броситься отвечать. Глухая, взрослая усталость от чужой наглости. Эта девочка пришла в мой брак, в мой кабинет, в жизнь моих детей, а теперь рассказывала людям, что я мешаю её спокойствию.
Сёма застегнул рюкзак.
— Мам, в школе тоже будут говорить?
Я посмотрела на него. Вот ради чего мне нельзя было отвечать Кристине её же грязью. У меня был сын, которому сегодня идти в класс, смотреть людям в глаза и делать вид, что он обычный мальчик, а не сын генерала, о котором шепчется весь городок.
— Будут, — честно сказала я. — Может, не при тебе. Может, за спиной. Если кто-то спросит, скажи: это дела взрослых. Ты не обязан ничего объяснять.
— А если скажут, что ты плохая?
Аня резко подняла голову, но я остановила её взглядом.
— Тогда скажи, что ты знаешь свою маму лучше, чем они.
Сёма кивнул. Не уверенно, но кивнул. Я проводила его до школы сама. У ворот стояли две мамы из родительского комитета. Обычно они начинали разговор ещё издалека, но сегодня замолчали. Сёма это заметил. Спина у него напряглась, шаг стал быстрее.
Возле входа нас догнала учительница, Елена Борисовна. Невысокая, строгая женщина, которая никогда не лезла в чужие дела.
— Семён, иди в класс. Я сейчас подойду, — сказала она.
Сёма ушёл, оглянувшись.
Елена Борисовна посмотрела на меня.
— Валерия Михайловна, если кто-то из детей начнёт обсуждать дома услышанное, я пресеку. Но вы тоже скажите сыну, чтобы не дрался.
— Он уже всё видел. Я боюсь, что у него просто кончится терпение.
— У детей терпение кончается быстрее, чем у взрослых, — сказала она. — И это иногда честнее.
Я поблагодарила её и вышла со школьного двора. У ворот меня ждала Ольга Сергеевна.
— Поехали в Дом офицеров, — сказала она. — Там собрались женщины. Не официально. Просто поговорить.
— Обо мне?
— О себе тоже. После этой истории многим стало не по себе.
В малом зале Дома офицеров стояло человек двадцать. Жёны офицеров, две сотрудницы госпиталя, Нина Павловна, Наташа Лобанова, Марина. Даже Ирина Егорова пришла, та самая, которая просила не выносить семейное наружу. Она сидела у стены и смотрела на руки.
Я вошла и остановилась у двери.
— Если вы ждёте, что я буду оправдываться перед постом Кристины, я не буду, — сказала я сразу. — Я не трогала её. Не угрожала. Не писала ей первая. Всё, что она мне прислала, сохранено.
Наташа поднялась.
— Лера, мы не за этим. Нам надо понять, что с документами. Если у тебя смогли подделать подпись, значит, любая из нас завтра может узнать, что отказалась от чего угодно.
Гул пошёл по залу. Тихий, злой. Не из-за моей измены. Из-за подписи. Из-за бумаги, которая могла сделать женщину бездомной одним листом.
Ирина Егорова вдруг сказала:
— Я вчера мужу показала. Он сначала сказал, что нечего вмешиваться. А потом сам полез смотреть наши документы. Нашёл доверенность, которую я подписывала пять лет назад и забыла. Там такие полномочия, что мне плохо стало.
Женщины заговорили сразу. Про квартиры, компенсации, военную ипотеку, прописку детей, доверенности, которые когда-то давали мужьям, потому что так проще. У каждой нашлась своя бумага, подписанная на бегу, между садиком и ужином, под мужнино: да там формальность.
Я слушала и понимала: Кристина своим жалостливым постом сделала то, чего я сама не решалась. Вытащила наружу не мою личную боль, а общий страх.
Марина положила на стол распечатку.
  
— Это её пост. И вот комментарий Тамары Павловны. Она там пишет, что Валерия Михайловна сама давно знала о разводе и просто теперь требует лишнего.
— Я не знала, — сказала я.
— Мы знаем, — ответила Нина Павловна. — Ты бы не стояла тогда в коридоре белая как мел, если бы знала.