Приключения Мартина Хьюитта
– Мистер Хьюитт на месте?
– Да, мэм. Думаю, да. Если вы напишете ваше имя, и…
– Так он на месте?
И миссис Мэллетт в три прыжка оказалась у двери в контору, оставив беспомощного паренька у себя за спиной.
– Мистер Хьюитт, – заявила миссис Мэллетт, – я пришла, чтобы дать вам работу и потребовать, чтобы вы ей немедленно занялись.
Хьюитт был удивлен, но вежливо поклонился, сказав с некоторым подозрением в голосе:
– Да, полагаю, вы весьма торопитесь.
Миссис Мэллетт быстро взглянула в лицо Хьюитта, и продолжила:
– Мистер Хьюитт, я не привыкла к ненужным церемониям. Меня зовут Мэллетт, миссис Мэллетт, вот моя визитная карточка. Я пришла проконсультироваться у вас по вопросу, который меня раздражает и даже грозит мне опасностью. Дело в том, что за мной следят несколько человек.
Хьюитт не подал виду, но подумал, что эта женщина может быть сумасшедшей, ведь мания преследования является, вероятно, самой распространенной; также не было ничего необычного в том что безумцы могли обратиться к сыщику с подобной жалобой. Вслух же он сказал лишь:
– В самом деле? Должно быть, это очень раздражает.
– Да-да. Прилично раздражает, но беспокоюсь я скорее о табакерке дядюшки Джозефа.
Это прозвучало еще более странно, чем предыдущее высказывание, и Хьюитт ответил успокаивающим тоном:
– Ну, конечно. Вне сомнения, табакерка очень важна.
– Это так, мистер Хьюитт, она важна, и думаю, увидев ее, вы согласитесь с этим. Вот она, – старушка вынула из сумочки предмет, который Хьюитту предстояло увидеть ещё не раз. – Мистер Хьюитт, можете не поверить мне, но тем не менее, ее крышка изготовлена из древесины Ноева ковчега, оставшегося на вершине горы Арарат.
Она протянула табакерку Хьюитту, но тот быстро вернул ее владелице, пробормотав:
– И правда! Очень интересно, очень поразительно.
– Мистер Хьюитт, это собственность моего двоюродного дедушки, Джозефа Симпсона, в свое время имевшего честь пожать руку Его Покойному Величеству королю Георгу IV. Табакерка досталась дядюшке от… – тут миссис Мэллетт приступила к пересказу длинной истории о приключениях табакерки, Хьюитт впоследствии услышал ее не раз, но нам нет необходимости излагать ее здесь. Когда табакерке были возданы все подобающие почести, миссис Мэллетт перешла к рассказу о себе. – Мистер Хьюитт, я убеждена что эту табакерку пытаются украсть. Я не слабоумная и не паникерша, а то я бы обратилась к вам раньше. Я пренебрегла бы слежкой, но когда дело доходит до кражи со взломом, нужно что-то предпринимать.
– Конечно, – согласился Хьюитт.
– Итак, какое-то время меня донимали, требуя табакерку. Я принесла несколько полученных мною писем, и уверена, что знаю, по чьему наущению они были посланы.
Она вывалила на стол кучу писем разного размера, и Хьюитт осмотрел их одно за другим. Почти все они были написаны одним почерком, и ни одно не было подписано. Формулировки с фанатизмом имитировали библейский стиль, а всевозможные угрозы сопровождались многочисленными подчеркиваниями. Орфография была не лучшей, почерк груб, грамматика хромала, архаичность речи была катастрофична. Общий смысл посланий был расплывчат, но кажется, что все они требовали возвращения некоего вызывавшего благоговение предмета. Об этом говорили такие выражения как «символ жизни», «клеймо женщины» и т. д. Иногда миссис Мэллетт призывали вернуть его в «ковчег завета». Одно из более-менее внятных посланий гласило:
Нет у тибя веры, кроме печати жены, облаченной в солнце. Сим вечером положь сию святыню на каменную скомью в твоем заднем саду, или же твая кровь пребудет на тваих же руках. Верни ее нам пятерым правидникам оставшимся в нашем граде дай нам то что спасает верующих при гибели земли
Перечитывая эти фантастические послания одно за другим, Хьюитт начал подозревать: вменяема ли его клиентка или нет, но вот писавший ей определенно безумен. Затем сыщик сказал:
– Да, миссис Мэллетт, это весьма необычные письма. Приходили ли к вам еще послания помимо этих?
– А то как же! Я сожгла целую уйму. С бреднями подобного рода.
– Почти все они написаны одним почерком. Хотя некоторые – другим. Но признаюсь, что не вижу в них упоминаний табакерки.
– О, это единственное что могло иметься в виду, – уверенно заявила миссис Мэллетт. – Он хотел, чтобы я продала ему ее; а вчера вечером, пока меня не было, в мой дом вломились и перевернули все вверх дном, но ничего не взяли. Почему? Потому что уходя к сестре, я взяла табакерку с собой. Это моя единственная реликвия. И что спасло верующих, когда мир был поглощен? Конечно, ковчег.
Манеры старушки были странными, но несмотря на всю причудливость ее дела, Хьюитт приметил что она совсем не похожа на сумасшедшую. Ее взгляд был тверд и ясен, и она не суетилась как ненормальная. Даже в то время Хьюитт уже успел поработать над курьезными расследованиями и научился не удивляться, так что он решил разобраться всерьез с новым делом.
– Миссис Мэллетт, как посторонний человек, я не смогу разобраться в вашем деле, пока не увижу его с должной точки зрения. Вы располагаете события в порядке их важности, а мне же нужно понять их последовательность. Насколько я понял, у вас был двоюродный дедушка, живший в начале столетия и оставивший вам с наследство табакерку, которую вы очень высоко цените. Сейчас вы подозреваете что кто-то пытается выманить или же украсть ее у вас. Как можно понятнее расскажите мне кого вы подозреваете и что произошло.
– Именно за этим я и пришла, – сердито ответила старушка. – У дядюшки Джозефа была экономка. Естественно, она знала о табакерке все, и теперь ее сын, Рубен Пеннер, пытается заполучить ее. Старуха была одержима суевериями, и ее сын, похоже, такой же. Мой дядюшка был здравомыслящим человеком и добропорядочным прихожанином (хоть он и думал, будто может писать пьесы). Полагаю, если бы он не сдерживал экономку, она сошла бы с ума на почве религии. В итоге она умерла, а спустя какое-то время умер и дядюшка, оставив мне свое самое ценное имущество (я имею в виду табакерку), приличную собственность, и жестянку с его никчемными рукописями. Вдовой я стала в двадцать шесть, и с тех пор я тихо живу в своем домике в Фулхэме.
Пару лет назад Рубен Пеннер нанес мне визит. Я не узнала его, что и неудивительно – я ведь не видела его уже более тридцати лет. Теперь ему за пятьдесят, это крупный человек с тяжелым лицом и необычайно диким для зеленщика взглядом – да, да, он не более чем зеленщик, хоть и очень хорошо одевается. Поначалу он был очень почтителен, и очень неловок. Ему потребовалось время на то, чтобы собраться с духом, а затем он принялся расспрашивать о моих религиозных чувствах. Мистер Хьюитт, каких бы религиозных взглядов я не придерживалась, я не тот человек, что сможет выслушивать лекции от молодежи, да еще низшего класса. И я быстро дала ему это понять. Но он был стойким и продолжил выпытывать у меня, могу ли сходить в некую церковь, которую он именовал «Скинией». Я спросила кто в ней пастор. Он ответил, что он сам. Я спросила о количестве его паствы, и он напыщенно ответил – пять! Я невозмутимо поинтересовалась почему столь малая группа не может посещать обычную церковь, или на худой конец, присоединиться к какой-нибудь приличной неортодоксальной общине. И тогда он взорвался; стал безумен как шляпник. Разразившись бессвязной речью, он принялся говорить о множестве всего – как я смогла разобрать там было и о женщине с луны, унесенной в пустыню на крыльях орла. Он был столь одержим, что на какое-то время даже перестал казаться нелепым. Его тирада была столь серьезна. Но вскоре я оборвала ее. С такими людьми лучше быть строгой – это единственный способ привести их в чувство.
– Рубен Пеннер, умолкните! – велела я. – Ваша мать была очень порядочна, хоть и полубезумна из-за суеверий, а вы еще хуже ее. Только представьте взрослого человека вашего возраста, который просит меня покинуть мою церковь и присоединиться к группе из пяти дураков, чтобы вы вещали мне о женщине на луне! Убирайтесь в свою лавку, и ходите в церковь или часовню как здравомыслящий человек! Убирайтесь и не валяйте дурака; больше ни слова от вас слышать не хочу!