Император Пограничья 25 (СИ)
Анализ потребовал секунды. Кристаллическая матрица обрабатывала данные параллельно, и вывод оказался однозначным: оружие, которое применили живые, превосходило всё, с чем Хлад сталкивался прежде. Дальнобойность и точность исключали случайность. Он допустил ошибку — оценил город по тому, что лежало на поверхности, забыв, что может быть спрятано в недрах. Ошибка стоила тысяч солдат: потеря некритична, портал продолжал поставлять подкрепления, и числа восстановятся за двое-трое суток. Зато показательна, потому что живые не просто адаптировались. Они контратаковали.
Выходить сейчас означало сражаться не на пике, с покалеченной армией, без подготовки, и это было бы глупостью. Оставлять удар без ответа — тоже. Живые ударили по его армии снаружи, значит, нужно ударить по ним изнутри, там, где они не готовы к обороне.
Хлад сфокусировался и потянулся к городу сквозь зону подавления. Обжигающий золотистый свет артефакта резанул ауру, как раскалённый нож. Усилие. Ещё одно. Хлад надавил всем весом кристалла, и барьер прогнулся, пропуская его волю внутрь. Удержать брешь удалось ненадолго — минуты, не больше, однако этих минут хватило, чтобы нанести два удара.
Первый — по разуму. Переключившись со сплошного поля тоски и безнадёжности на точечное воздействие, Хлад обратился к коллективной памяти, хранившей миллионы поглощённых сознаний, миллионы голосов с тембрами, интонациями, мольбами. Он начал перебирать их методично, подбирая к каждой цели, как ключ к замку. Детские голоса — к матерям. Женские — к часовым. Мужские — к тем, кто потерял товарищей на стенах. Каждый голос подогнан по тембру и возрасту, каждый знал слова, которые знает только близкий человек.
Хлад берёг эту тактику, потому что она требовала колоссальной концентрации и значительного расхода энергии: пробиваться через барьер, перебирать архив, подбирать каждый голос к конкретной цели и транслировать одновременно на сотни участков города. Теперь такой расход был оправдан: люди показали, что способны навредить его армии, даже не выходя из-за стен, и значит, нужно было разрушать их, ломая не стены, а людей за стенами.
Второй удар — по мёртвым. Зов. До сих пор Хлад использовал его ограниченно, поднимая мертвецов в радиусе ауры за пределами стен и формируя из них передовые шеренги. Теперь ударил направленно, через затягивающуюся брешь в светящемся куполе, по всему мёртвому внутри города. После потерь от обстрела ему нужны были свежие солдаты, и город оказался ближайшим источником.
Брешь затянулась. Хлад отступил, сберегая остатки энергии, потраченной на пробой. Результат он узнает по косвенным признакам: по колебаниям огоньков за стенами, по вспышкам паники, по тому, сколько из них погаснет до рассвета.
Время работало на Бездушных.
Так было всегда.
Так будет и здесь.
* * *Голоса пришли за час до рассвета.
Я стоял на командном пункте западного сектора, когда дежурный офицер связи, молодой лейтенант с покрасневшими от недосыпа глазами, вскинул голову и побледнел. Секундой позже почувствовал и я, но не ушами, а через Воинскую связь, по которой хлынула волна чужого ужаса от сотен точек разом.
Из некротического тумана за стенами, из ледяной мглы, окутывавшей периметр, полились голоса. Не стоны и не завывания. Голоса, произносившие конкретные имена конкретных людей.
— Мама, открой, мне холодно, они меня нашли…
Детский голос, тонкий, срывающийся, с всхлипами. По Воинской связи я ощутил, как на южном участке женщина-санитарка, услышавшая голос собственного сына, выронила перевязочный пакет и сделала два шага к стене, прежде чем патрульный схватил её за плечо.
— Я не успела войти в город, впустите, я умоляю, пожалуйста…
Женский голос. Надломленный, знакомый кому-то из часовых настолько, что его затрясло, и автоматная очередь ушла в небо.
— Это капрал Вабиго, я ранен. Откройте ворота, ради всего святого, они же меня сожрут!
Мужской голос, хриплый, задыхающийся. Фамилия, которую знали только сослуживцы. Трое бойцов третьей роты одновременно развернулись к воротам.
Не имитация. Настоящие голоса, вырванные из памяти поглощённых жертв. Абсолют перебирал архив мёртвых сознаний и подставлял каждому защитнику его личный кошмар. Кто-то узнавал брата, эвакуированного через портал за день до схлопывания. Кто-то слышал голос жены, которая точно добралась до Нового Амстердама, потому что успел получить подтверждение. Кто-то — голос друга, погибшего на стенах прошлой ночью, чьё тело ещё не остыло.
Голоса шли одновременно со всех сторон, из тумана и морозного воздуха, и каждый был адресован конкретному человеку. Хор смерти, от которого хотелось зажать уши и бежать.
Первые попытки выйти за периметр начались через считанные минуты. Женщина лет пятидесяти в накинутом на ночную рубашку пальто рвалась к воротам южного сектора, крича, что её дочь застряла за стеной. Патрульные перехватили её в трёх метрах от массивной закрытой створки, и она билась в их руках, царапалась, кусала за пальцы. На восточном участке четверо гражданских смогли проникнуть на стену с верёвкой, связанной из простыней, но часовые задержали их, прежде чем те успели перевалить через парапет. Хуже вышло на северном: двое мужчин, судя по форме из ополченцев, вскрыли запасной технический люк и выбрались за периметр. Их заметили со стен через полчаса, точнее, то, что от них осталось: две пустые оболочки с провалившимися глазницами и серой высохшей кожей, натянутой на выступающие кости.
Кощей под Гавриловым Посадом использовал то же самое — зов мёртвых, слуховые галлюцинации, от которых солдаты срывались с постов и уходили в темноту. Один из моих Стрельцов услышал голос погибшего друга и выбежал из-под защитного купола. Четыре Стриги утащили его в лес за секунды. Короткий крик — это всё, что мы услышали потом, оборвавшийся до того, как эхо успело вернуться от деревьев. Абсолют делал ровно то же самое, только масштабнее
Я распорядился удвоить патрули на всех участках стены и усилить комендантский час. Маяк Жизни глушил ментальное давление, однако Хлад протолкнул своё воздействие через направленный пробой купола. Вскоре это воздействие рассеется, да и кристаллы Маяка пульсировали ярче обычного, выжигая Эссенцию с утроенной скоростью, и это означало, что Абсолют тоже заплатил за свой трюк немалую цену. Утешение дрянное, учитывая, сколько людей выскочили на мороз в одних рубашках, поверив, что их близкие ждут за стеной.
Додумать мысль я не успел, потому что земля под ногами дрогнула.
Толчок пришёл снизу, глухой и вязкий, словно под фундаментом ворочалось что-то огромное. Воинская связь полыхнула сразу из нескольких секторов.
Кладбище в юго-восточном квартале вскипело. Земля вспухла, пошла трещинами и разверзлась, выталкивая наружу целые тела, завёрнутые в истлевшие церемониальные одеяла, с расписанными лицами и расчёсанными волосами. Следом выбирались торсы без ног, загребающие себе дорогу на поверхность обрубками рук. Между ними щёлкали челюстями черепа, сращённые с корнями деревьев. Деревянные тотемные знаки, воткнутые у изголовья могил, вылетали из земли вместе с мертвецами, а глиняные чаши, трубки, табак и цветы, уложенные в могилы для помощи духу в пути, рассыпались под ногами поднявшихся трупов. Здесь хоронили по традициям оджибве и потаватоми: тело готовили, раскрашивали лицо, одевали в церемониальную одежду, заворачивали в одеяла. Огонь горел над могилой четыре ночи, провожая дух умершего. Теперь эти духи вернулись, и в них не осталось ничего человеческого.
Кладбищ в черте города было три. Все три поднялись одновременно.
Морги в подвале госпиталей исторгли из себя мертвецов. Тела, привезённые за последние сутки и не дождавшиеся сожжения, встали. Медсестра, дежурившая у холодильных камер, погибла первой: вчерашний пациент, которому она закрывала глаза, схватил её за горло пальцами, ещё не потерявшими тепла, и выпил её душу. Двое санитаров, поднявших шум, продержались чуть дольше. На крик выбежали целители с нижнего этажа и столкнулись в коридоре с тремя Трухляками в больничных рубашках, которые шли навстречу неровной спотыкающейся походкой.