Император Пограничья 25 (СИ)
— Это как раз он прикрыл мне спину от одного из Жнецов, — обронил Стефан, провожая каталку взглядом. — Я даже имени не знаю.
— Иштван из Мишкольца. Рыцарь Ордена Чистого Пламени, — ровно отозвался я.
На меня Пожарский перевёл взгляд, в котором читалась не столько оторопь, сколько переоценка, словно он заново прикидывал в уме, в какую категорию меня занести.
— Ты знаешь имена всех?
— Стараюсь. По крайней мере, тех, кто лично присягнул мне, — кивнул я.
Разглядывая меня, Стефан молчал, и на лице его медленно проступало осторожное, непривычное уважение.
— Хорошая привычка для командира, — тихо сказал он.
— Скверная привычка, — я откинул голову к стене и прикрыл глаза на секунду, чувствуя, как тянет затылок от недосыпа. — Потому что потом помнишь каждого, кого потерял.
Между нами легло молчание, заполненное пониманием, и несколько минут мы сидели так, а коридор жил своей жизнью: персонал сновал мимо, из палат доносились приглушённые голоса, где-то хлопнула дверь.
Уже собравшись встать, собеседник замер, потому что я нарушил тишину.
— Когда всё это кончится, у тебя есть, куда вернуться?
Пожарский молчал долго, сжимая и разжимая кулаки, а берцы его постукивали по холодному полу.
— Был дом, — выговорил он наконец. — Давно.
Обстоятельств Стефан не уточнил, и я не стал допытываться. Основное он мне уже рассказал, открыл ровно столько, сколько счёл нужным, а остальное оставил за дверцей, к которой я пока не подобрал ключа.
— Я строю дом, — сказал я. — Буквально, с нуля. Угрюм… Город, который назывался деревней, когда я его обрёл, и в котором жило шесть десятков человек. Сейчас там тысячи. И это вкупе с родными людьми рядом — единственное, что держит меня в здравом уме, когда вокруг только смерть и пепел.
Я помолчал, подбирая формулировку.
— Не долг, не слава и не великая цель. Конкретное место, построенное моими руками. Оно будет стоять, даже когда меня не станет, и в нём будут жить те, кого я люблю.
Не перебивая, Стефан слушал. В полумраке лицо его оставалось бесстрастным только глаза двигались, отслеживая мою мимику, и я заметил, что он слегка подался вперёд, и в позе его обозначилось напряжение человека, который слышит знакомую мелодию, исполняемую чужим голосом.
— Зачем строить, если можешь потерять? — спросил он, и в вопросе звучало не сомнение, а что-то глубокое и личное, привкус горечи, выдержанной годами, как хорошее вино.
Я упёрся в него взглядом. Он отвёл глаза, и в этом жесте я прочитал больше, чем он, вероятно, хотел раскрыть: человек, который лишился всего и убедился, что привязанность к месту, к людям, к чему-то большему неизбежно заканчивается болью.
— Именно поэтому и строю, — ответил я. — Строительство — единственный ответ на разрушение, который имеет смысл. Можно сесть на пепелище и ждать, пока ветер развеет угли. Можно уйти и не оглядываться. А можно заложить первый камень нового фундамента и начать заново. Я пробовал все три варианта в разные годы. Первые два оказались тупиком.
Пожарский не спорил. Молчал, запрокинув затылок к стене, и глядел в потолок. На лице его застыло выражение, которое я не сумел разобрать однозначно: что-то между узнаванием и опаской, между щемящей ностальгией и настороженностью.
Я поднялся, отряхнув колени, и протянул ему руку. Стефан поглядел на неё, потом на меня, и после короткой заминки принял. Ладонь его была сухой и неожиданно горячей, и я ощутил в рукопожатии силу, которую Пожарский не пытался ни скрыть, ни выставить напоказ.
— Отдыхай, — сказал я. — Ночью нам понадобится каждый боеспособный маг.
— Я всегда боеспособен, — Стефан криво усмехнулся, и в усмешке этой пряталась горечь, которую он по привычке маскировал сарказмом. — Такое уж у меня проклятие.
* * *Эдриан Чой обработал их обоих и ушёл к критическим пациентам.
Палата на третьем этаже лазарета была крохотной, рассчитанной на четыре койки, из которых две занимали Сигурд и Василиса, а две остальные пустовали, что само по себе являлось немыслимой роскошью в забитом под потолок госпитале. Целитель из Сан-Франциско закрыл рану на боку княжны и нарастил разорванные жгуты мышц на плече кронпринца, после чего вышел, плотно притворив дверь. За стеной кто-то кашлял, надсадно и протяжно, и звук этот просачивался сквозь тонкие перегородки, напоминая о том, где они находились.
Василиса лежала с закрытыми глазами на соседней койке, бледная настолько, что россыпь едва заметных веснушек на переносице проступала отчётливее обычного, перевязанный бок поднимался и опускался в ритме неглубокого дыхания, левая рука покоилась поверх одеяла. Пальцы были чистыми — кто-то из санитаров отмыл кровь, пока Чой работал.
Лежавший на соседней койке Сигурд не мог отвести от неё глаз.
Пульсирующее тупой болью плечо, волосы слиплись от засохшей крови, на скуле ссадина — в целом кронпринц Шведского Лесного Домена выглядел так, словно его пропустили через камнедробилку и забыли выключить машину. Ему было всё равно, потому что час назад Жнец полоснул Василису по рёбрам. Сигурд видел, как куртка лопнула по шву, как хлынула кровь, тёмная и густая, и на одну секунду мир вокруг него перестал существовать: Кощей, Жнецы, подземелье, задание… Всё сгинуло, осталась только она, пошатнувшаяся от удара, и кровь на её пальцах. Один из рыцарей закрыл Василису щитом, отведя второй удар, который убил бы её, и эта секунда врезалась Эрикссону в память.
Подняв веки, Василиса увидела его лицо, прочитала на нём то, что он не успел спрятать, и коротко усмехнулась.
— Хватит, — голос её звучал хрипло, но твёрдо. — Я жива. И выгляжу лучше тебя.
Невольный смешок вырвался у кронпринца, потому что она была права. В стеклянной дверце шкафа для медикаментов его отражение являло собой зрелище, которое покойная мать назвала бы «позором семьи». А Голицына, даже обескровленная и замотанная бинтами, умудрялась выглядеть так, словно прилегла вздремнуть после утомительного дня в академии.
— Я тебе кое-что скажу, — Сигурд перевёл дыхание, и голос его стал серьёзнее. — Должен был раньше. Тянул, потому что искал правильный момент, а потом сообразил, что правильных моментов на войне не бывает.
Приподнявшись на локте, княжна поморщилась от боли в боку, стиснула зубы и устроилась так, чтобы видеть его лицо целиком. Тёмные глаза смотрели внимательно, без тревоги.
Сигурд рассказал про требования отца, без которых благословения на брак не будет. Изложил ровно, без жалоб и без попыток подать ситуацию как трагедию — подал как задачу: вот условия, вот ограничения, давай решать вместе, потому что до сих пор он пытался найти выход в одиночку, и не смог, ведь решение касалось их двоих.
Несколько секунд Василиса молчала, переваривая услышанное, потом хмыкнула, и в звуке этом смешались удивление и что-то ещё, тёплое и чуть насмешливое.
— А брак уже дело решённое? — спросила она, приподняв бровь.
Прозрачен был подтекст: Сигурд фактически признал, что собирается сделать ей предложение, и сам этого, судя по всему, не заметил. Жар поднялся по шее к ушам, и кронпринц улыбнулся — застенчиво, непривычно для человека его комплекции.
— Знаешь, — сказал он, — я как-то тренировался с гвардейцами Прохора. Спарринг, обычное дело. Один из них, по фамилии Диткович, заметил, что я сам не свой, догадался, что дело в, как он выразился, «амурных делах», и выдал такое, что я запомнил на всю жизнь.
Василиса чуть склонила голову набок.
— «Не знаю, чё ты там, принц, себе нервы треплешь, — Сигурд постарался передать интонацию собеседника, и акцент у него вышел чудовищным. — Ежели нравится кто, подойди и скажи прямо: „Слушай, ты — славная баба, я — славный мужик!“. Работает безотказно!»
Гвардеец Диткович обладал редким даром формулировать сложнейшие проблемы мироздания в одно предложение. Жаль, что Академия Угрюма не выдавала за это степень.
Василиса прыснула и тут же схватилась за перевязанный бок, скривившись от боли.