Ты пахнешь как море
– Я знаю, – вздыхает Вика и нарушает молчание, – не надо делать из меня совсем уж суку. Я просто не хочу, чтобы ты умирала вместе с ней, неужели не ясно?
– Уходи, Вик, – качаю головой. Она не услышит меня, а я не услышу ее, в этом диалоге сейчас нет никакого смысла. Мне приятно, что она не хочет, чтобы я умирала. Но мне странно, что она не понимает: умерла я еще в тот день, когда врач сказал, что мою маму вылечить невозможно.
Мама самый близкий для меня человек, и я просто не могу иначе. Не могу отвлекаться, не могу пытаться делать что-то для себя. Я понятия не имею, хорошо это или плохо, не знаю, как нужно, как правильно, как справляются другие. Просто у меня вот так. Иначе я не умею и вряд ли смогу.
– Ты серьезно? – фыркает она и складывает руки на груди. Выплеснуть вторую волну эмоций очень хочется, но больше я слабину не дам. И так с перебором вышло, достаточно. Мира все еще тут сидит, да и Вике ни к чему видеть все это. Поэтому я только вздыхаю, поднимаю тряпку и возвращаюсь к работе.
– Да. Я серьезно. Мы не поговорим нормально. И в клуб я тоже не пойду. Позови кого-нибудь, кто умеет расслабляться, ладно?
– Просто блеск! – психует она, вскидывает руки слишком уж кинематографично и просто уходит, оставляя меня… с этим.
Вот так и дружим. Когда у нее перепады настроения, гладко у нас не бывает. Но в остальном…
– Какая же она сука, – выдает Мира спустя пару минут молчания. Клянусь, я в моменте уже и забыла, что она здесь, даже вздрагиваю от звонкого голоса.
– Моя лучшая подруга.
– Извиняться не буду, – предупреждает она. Ее воинственный тон меня расслабляет, и я улыбаюсь. Искренне, хоть и все еще грустно. – Не считаю, что я сказала неправду.
– Я и не прошу извиняться. Вика… своеобразная. У нас разное видение жизни плюс у нее не было никогда мамы, ее воспитывала бабушка, с которой она была не в лучших отношениях, так что, скорее всего, она никогда меня не поймет. Я ее не осуждаю.
– А я осуждаю! – вскрикивает Мира. – Не важно, что было в прошлом, где человечность, черт возьми? Прости, – вдруг вздыхает она. – Просто взбесилась. Твоя мама… болеет?
Я ни с кем не обсуждаю маму. Никто, практически никто, ладно, не знает мою ситуацию. Но Мира интересуется искренне, да и тем более я сама пару минут назад кричала на весь автосервис ужасную правду своей жизни, поэтому какой вообще смысл отрицать?
– У нее онкология, – киваю. – Она уже почти не встает, и… В общем, уже все дико сложно.
– Она в каком-то специальном учреждении, под присмотром?
– О нет. Это дорого, а я все заработанные деньги трачу на лекарства, чтобы хоть немного облегчить ее состояние, мне учреждение не по карману, к сожалению. Она дома, за ней приглядывает наша соседка, пока я тут. В остальное время я сама. Кроме меня, у нее никого нет, так же как и у меня кроме нее. Так что…
– Извини. – Мира хмурится, словно жалеет, что начала этот разговор. – Может, тебе нужна какая-то помощь?
– Нет-нет, – качаю головой. Я никогда, ни единого раза за это время не просила ни у кого никакой помощи. И не буду. – Я справляюсь, спасибо! Ну насколько это возможно. Мир хорошо платит, так что на лекарства у меня всегда есть.
– Он в курсе?
– Никто не в курсе.
– Поняла. – Она кивает, и на этом наш диалог заканчивается. От него легкий налет грусти снова, но, по крайней мере, убивает во мне все раздражение после разговора с Викой.
Заканчиваю с колесом, возвращаю байк Мирославе и на пару часов остаюсь совсем одна, без единого сломанного мотоцикла, ужасно. Достаю ноут, сажусь сразу за редактуру сказки, чтобы не терять времени, а к вечеру снова пропадаю с головой в работе, помогая другим механикам с машинами, чтобы просто не сидеть без дела.
Конец дня наступает катастрофически быстро, по пути домой я покупаю маме небольшой букет цветов, чтобы ее порадовать, а потом внезапно получаю какой-то ненормально большой перевод на карту. Зарплата должна прийти со дня на день, но не в таких объемах… Наверное, в бухгалтерии что-то перепутали, схожу завтра и разберусь. Чужого мне точно не надо, а столько я еще, к сожалению, не зарабатываю.
В квартиру после работы заходить так же страшно, как и по утрам в комнату мамы. Страшно, а еще сложно, потому что приходится притворяться счастливой дочерью. Я замечаю тетю Тому на кухне и захожу сначала к ней, но при взгляде на ее лицо и с моего слетает весь налет неискренней улыбки.
– Теть Том, что?
– Температура у нее, Риточка, – вздыхает она. – Высокая. Она не жаловалась, а у меня внуки были, я отвлеклась. Прости! Я вызвала «Скорую», вот жду, пока тряпочку на лоб мочу ей…
Цветы выпадают из рук, и я несусь к маме в комнату уже через мгновение. Она лежит на постели, вся малинового цвета и дышит тяжело-тяжело. Мама буквально горит и с трудом даже двигает губами. Ей и без температуры уже сложно, а такая нагрузка для организма… Она просто может не справиться.
– Мамуль, ну ты что. – Присаживаюсь рядом, кладу ей руку на лоб. Она как печка, я даже боюсь представить, сколько там показывает градусник. – Плохо?
Она кивает. Еле-еле шевелит головой, и я понимаю, что вот-вот просто разревусь. Чересчур сложный день для моих нервов.
– Риточка, прости меня, не уследила, – шепчет соседка у входа в комнату.
– Не надо, теть Том, вы ни в чем не виноваты.
И я правда так считаю. Она не обязана, у нее есть своя жизнь. Берет она с меня копейки, и то только потому, что я настаиваю. Пожилая соседка далеко не лучший вариант для присмотра за больным человеком, но что мне делать, если выбора другого просто нет?
«Скорая» приезжает через минуту. Они делают укол от температуры и настаивают на том, чтобы забрать маму и проследить за ее состоянием хотя бы пару дней. Я не сопротивляюсь. Конечно, я не сопротивляюсь…
Держу ее за руку весь путь до больницы, меня колотит так, словно у меня самой температура уже под сорок. Врач «Скорой» рекомендует найти для мамы подходящее место, где она будет постоянно под присмотром, потому что в ее состоянии такая высокая температура может очень просто стать смертельным приговором. Сегодня повезло обнаружить ее плюс-минус вовремя.
И я понимаю… я правда все понимаю, все это знаю! Я узнавала о каждом специализированном учреждении по уходу за тяжелобольными, я… Я просто не знаю, как потянуть все это финансово.
Суммы на карте хватило бы на месяц ее содержания там, но я никогда, даже в самой сложной ситуации не позволю себе взять чужое. Может… занять? Не представляю, как это, не представляю, у кого, но… это, наверное, было бы выходом. И маме там было бы лучше.
Подумаю об этом завтра. Потому что сейчас мне остается только надеяться, что это самое «завтра» вообще наступит…
Глава 3. Маргарита
Bon Iver – Beach Baby«Завтра» наступает, и это наше с мамой общее достижение. Я продержалась на литрах кофе, мама – на уколах. Но ей стало лучше, насколько это вообще возможно в ее состоянии, а я… Прорвусь как-нибудь.
Через час мне надо быть на работе, но сил совершенно нет. Я подремала около часа на скамейке в коридоре больницы, даже зубы не чистила. Но отгулы я никогда не беру – не могу лишиться зарплаты за день, – поэтому в очередной раз приходится взять себя в руки.
Оставлять маму под присмотром врачей намного проще, чем дома, хотя все еще очень страшно. Я бегу домой, чтобы переодеться и умыться, там меня уже поджидает волнующаяся тетя Тома, а после краткого рассказа о маме лечу в сервис. Сил нет никаких, но я достаю какие-то их запасы и все-таки прихожу вовремя. Переодеваюсь и перед началом работы иду в финансовый отдел. Финансовый директор у нас Есения – жена лучшего друга Мирослава. Она работает неполную неделю, но сегодня мне удается ее застать.
– Рита, привет! – улыбается она мне, когда я стучу и вхожу в ее кабинет. – Что-то случилось?
– Да, я… видимо, какая-то ошибка вчера произошла. Мне на карту очень много денег поступило, на какой счет назад закинуть? Я просто не стала обратно сразу переводить, мало ли, правильно как-то иначе сделать, решила подойти.