Ослепительный зверь

– Ах, да. Конечно.
Машину тряхнуло еще сильнее. Костров вспомнил давнюю шуточку, слышанную от Семена – «там, где кончается асфальт, начинается Черемись». Шутка была еще советских времен. Власть сменилась, границы тоже, асфальта же все не было. Был, правда, гравий. За Волчьей Поляной и того не светит.
– А почему, собственно, Волчья Поляна? – спросил Шаверни. – С волками связаны какие-то местные верования?
  
– Нет, насколько мне известно, все гораздо проще. Здесь и правда было много волков, да и сейчас немало их водится. Видите, какие леса? Конечно, не столь впечатляющие, как за Волгой. Там уже фактически тайга начинается. Так что правы столичные жители, когда от нас шарахаются – вроде несколько часов на поезде от Москвы, а края кругом дикие, незнаемые…
Под монолог Кострова на вечнозеленую тему «Москва и Россия» они миновали упомянутое село – размером заметно побольше, чем прежде попадавшиеся – с церквушкой, парой магазинов, площадью и несколькими теснившимися там грузовиками. Когда-то Волчья Поляна была лесхозом, потом его ликвидировали. Сбывать дерево на экспорт стало невыгодно, слишком далеко от границ, отечественная же деревообрабатывающая промышленность испустила дух с тихим писком. Это, конечно, сильно ударило по карманам местных жителей, зато столь же способствовало возрождению лесов. Впрочем, в прошлом десятилетии несколько мебельных фабрик обратило на Волчью Поляну благосклонное внимание, и жизнь здесь понемногу пришла в движение, но все же вырубка и близко не достигала прежних масштабов. Потому Волчья Поляна и числилась фермерским хозяйством, лесопилка не обеспечивала всех жителей рабочими местами. И деревья, почти сплошь покрывавшие высокий берег Волги, отбрасывали на трассу сумрачную тень.
Костров глянул на часы. Без двадцати одиннадцать. Недурно. Они будут в Медвежьем Доле еще до полудня, и если все пойдет без осложнений, к вечеру сумеют вернуться в город.
Если…
Кто знает, что взбредет в голову Сасагоновой. И у нее есть опыт выбивания денег у иностранцев. Хотя профессора Блэза вроде бы ничего не связывало с писательской династией Медвежих. Слишком различны были интересы. Хотя… среди учеников профессора числились деятели, поддерживавшие диссидентское движение. И они могли состоять в переписке с Флорой Медвежей. Даже странно, как эта мысль раньше его не посетила. Неприятно, но понятно. Но Шаверни-то каков!
Коварный француз тем временем щурился на стены усадьбы, обозначившиеся в поле зрения. Но, прежде чем путешественники достигли места своего назначения, пришлось познакомиться с такими рытвинами, что можно было откусить себе языки. Казалось бы, кто-то – либо мебельщики в Медвежьей Поляне, либо администрация музея могли бы озаботиться ремонтом дороги, но нет. Что это – обычная безалаберность или демонстрация аттракциона «две беды России»?
Костров достал смартфон, набрал номер Сасагоновой.
– Добрый день. Мы подъезжаем.
– Ага. Верунь, скажи, чтоб дядя Костя ворота отпер, – крикнула Катерина то ли в окно, то ли в коммутатор. – Как открыты? Какие китайцы? А, ясно. – И уже снова Кострову: – Проезжайте давайте.
Живописную старую стену, благородно заросшую многолетними слоями вьюнка, осквернял плакат, призывающий на помянутую выставку про бронелифчики. Изображал он против ожидания не фигуристую фемину в том самом предмете туалета, а роскошное платье с кринолином, полностью – от воротника-фрезы до оборок на подоле из хромированного металла. И все это на сочно-малиновом фоне. Так что взор Кострова оскорблял не сам плакат как таковой, а сознание, что дама в такой броне могла бы передвигаться только с помощью подъемного крана.
Дядька в телогрейке и камуфляжных штанах, маячивший у ворот, походил на постаревшего и плохо выбритого монстра Франкенштейна. Должно быть, это и был дядя Костя – охранник, чернорабочий и кем он там по платежной ведомости числился. Он мазнул по «ниве» взглядом из-под тяжелых век и снова уставился на экскурсионный автобус. Оттуда сыпалась стайка юнцов и юниц азиатской наружности, но в стандартных для здешних широт прикидах. Однако по часто повторявшемуся в их щебетании слову «чифань» ясно было, что это не татары. Тем более что местные татары порою больше похожи на славян, чем сами славяне.
Одна из таких представительниц славянского племени – не сильно на себя похожего, решительным шагом приблизилась со стороны усадьбы. Это была невысокая, коренастенькая особа лет тридцати. Скуластая, темноволосая, в вязаной кофте цвета «пепел розы» и черных брюках капри на крепеньких коротких ногах. Построив китайское юношество, она вывела его на лужайку перед усадьбой и звучным голосом, долетавшим даже до Кострова и Шаверни, как раз выгрузившихся из машины, произнесла:
– Вы видите памятник русской архитектуры ХIХ века – усадьбу князей Длиннопястых, представляющую собой яркий образец художественной эклектики…
Китайцы послушно подняли головы, Костров и Шаверни машинально – тоже, и только Семён, также покинувший водительское место, не поддался порыву.
Китайцы никак не среагировали на открывшееся им зрелище. Очевидно, они полагали, что русская усадьба в глубокой провинции так и должна выглядеть. Отечественные же экскурсанты, как правило, задавались вопросом, что курил архитектор. Экскурсоводша, несомненно, не раз это слышала, и сейчас словно бы в ответ говорила:
– Специфический вид данной постройки объясняется тем, что поместье в его нынешнем виде строили несколько поколений князей. Они то разорялись, то снова богатели. Соответственно, зодчих то увольняли, то снова нанимали, и каждый из них стремился внести в первоначальный план что-то свое. Впрочем, это только одна из версий. Существует предположение, что князь Иван Матвеевич Длиннопястый, входивший в свиту Александра I, во время Венского конгресса был принят в орден иллюминатов. Со временем он занял высокое место в иерархии ордена и велел снести прежнее здание поместья, и нынешнее строилось в строгом соответствии с составленным им планом, чтобы служить местом собраний капитула.
Божечки. Только иллюминатов в Медвежьем Доле и не хватало. Раз уж старообрядцы не водятся. Впрочем, любая усадьба имеет про запас фамильную легенду для привлечения публики, а иллюминаты всяко свежее утопившихся пейзанок, обесчещенных барином, замурованных любовников жен и прочего паршивого поволжского романтизма.
В легенде романтизма не было, зато в здании можно было углядеть сколько угодно. Оно было не особенно большим – усадьба все же, не дворец. Зато даже на небольшой площади чреда зодчих умудрилась соорудить какой-то безумный микст готики с мавританским стилем веселенькой расцветки – левое крыло в бело-зеленую клетку, правое в черно-красную полоску, для Гауди масштаб мелковат, а вот упившийся местного самогона Пиранези такой мог бы придумать.
– В пользу этой версии говорит ясно прочитывающаяся в деталях символика, – вещала экскурсоводша, увлекая группу по дорожке. – Взгляните на композицию над фасадом, получившую название «поющие волхвы». На первый взгляд это просто слуховые окна, над которыми расположены дымовые трубы. Но приглядевшись, мы разглядим очертания трех мужских голов в коронах, а круглые окна – это рты, выпевающие гимн.
– По-моему, они не поют, они от ужаса орут, – пробормотал Костров, и ответом ему было хмыканье.
Катерина вошла незаметно. Охотничий костюм сменился длинной вязаной юбкой и серой бархатной блузой, имевшими столь же секондхендовский вид. Дополнением служили жуткая винтажная брошь, изображавшая паука, и кроссовки.
  
– Позвольте вам представить… – начал было Костров, но директриса его перебила.
– Катерина Сасагонова, управляю вот этим всем. – И мотнула головой. Руки не подала, возможно, чтоб не ставить гостя в неловкое положение, ибо русские дамы все еще ожидали, что им будут прикладываться к ручке, тогда как в других странах полагали это неполиткорректным.
– Бернар Шаверни, профессор Сорбонны-16 по кафедре славистики.
«Они здороваются так, словно раньше не общались даже по почте, – отметил Костров. – А ведь он не полковник Гонобобель, чтоб перед ним конспирацию разводить. Впрочем, когда речь идет о финансировании, тут еще та конспирация возможна».