Ослепительный зверь

Нынешние владельцы были далеки от подобных ассоциаций, хотя что-то об архитектурных терминах слышали. Здание белое? С колоннами? С куполом? Значит, стиль ампир. И будет «Ампир».
Удача способствовала – место на парковке отыскалось. Высадили гостя, Семен помог занести вещи в холл, а когда Шаверни получил ключ от номера, Костров сказал, что заедет за ним часа через два.
– Может, не стоит заезжать? – предложил Шаверни. – Я видел по карте – музей отсюда неподалеку. Не лучше ли пройти пешком?
  
Костров согласился.
– Приличный человек, однако, – определил Сеня, когда они снова садились в машину. Он понимал, что второй раз подряд с парковкой так бы не повезло.
Костров же думал о несколько старомодной манере доктора строить фразы. Должно быть, его наставниками в русском языке были эмигранты первой волны – или их дети. Или, скорее всего, профессор Блэз. Он скончался в 70-х, но учиться языку начал еще в старой, дореволюционной России.
Да, профессор Блэз. Ради его памяти доктор Шаверни и приехал в эту дикую русскую провинцию. И надо, чтобы экспозиция была в полном порядке. По прибытии, оставив Сеню до особых распоряжений курить и внимать очередным пениям «Футбола FM», директор поднялся на второй этаж, чтобы дать распоряжения своей заместительнице Евстолии Рубцовой.
Она превосходила годами своего начальника, на вид – типичная почтенная старая дева, притом что состояла во вполне благополучном браке и стала уже дважды бабушкой. Может, музейная атмосфера сыграла свою роль, а может, довлело имя – спасибо родителям, любителям имен редких и старинных. Вообще музейное дело – та область, в которой женщинам в России разрешено делать карьеру, и Евстолия, придя на работу еще во времена достославного Костромина, после его смерти вполне могла бы стать директором. Но почему-то не пробивалась наверх, довольствуясь местом заместителя и меланхолически наблюдая за чредой варягов, предшествовавших нынешнему директору. Не то чтоб, как нынче принято подчеркивать, семья ей была важнее карьеры. В свое время, закончив с красным дипломом романо-германский факультет Калязинского университета и вернувшись в родной город, она обнаружила, что специалисты по творчеству Берты Септиманской и Геррады Ландсбергской тут не нужны и необходимости не предвидится и в будущем. Да и вообще никто не жаждет брать на работу молодую девицу (все равно скоро выйдет замуж, начнет рожать, брать больничный по уходу за детьми…), кроме совсем уж мелких библиотек – в ту пору они еще существовали, с мизерной зарплатой. В лучшем случае предлагали внештатную работу. Единственный, кто отнесся с доверием к познаниям и способностям Евстолии и взял ее в штат, был покойный профессор Костромин.
С тех пор Евстолия позволила себе счесть увлечение творчеством европейских писательниц раннего средневековья девическими бреднями и позволила им расточиться, аки дым от лица Всевышнего. И стала служить делам музейным с энтузиастической яростью. Ибо таково было ее истинное призвание – служить. А не руководить. Профессор Костромин как руководитель произвел на нее сильнейшее впечатление. Она стала его верной помощницей и соратницей, и, когда его не стало, покушение на его должность было бы в глазах Евстолии кощунством. Нет, она не мешала мелким карьеристам, выдвиженцам тогда еще департамента культуры, чьим-то зятьям и сватьям, но ее задачей было – дождаться достойного преемника. И дождалась, и стала служить ему столь же истово. Костров мог доверять ей если не во всем, – а кому можно доверять во всем? – то в очень многом.
В данном случае она могла быть еще и хорошей помощницей при общении с Шаверни благодаря своей исконной романо-германской специальности. Собственно, с самого начала тем, что касалось профессора Блэза, занималась она. Труды самого Блэза, хоть и посвященные русской истории и культуре, были написаны по-французски, равно как большинство работ его учеников и последователей, а Костров во французском не был силен. Зато Евстолия читала свободно. С разговорным, правда, были у нее проблемы, но разговорного тут и не требовалось.
Убедившись, что во вверенном ему заведении все в порядке, Костров вернулся в гостиницу. Шаверни уже ждал его в холле. На предложение пойти пообедать отвечал любезно:
– Спасибо, но я решил сэкономить вам время и заказал полдник в номер… кажется, теперь не говорят «полдник»?
– Теперь говорят «ланч». Смесь английского с итильгородским. Но это неважно. Погода хорошая, вы ведь хотели пройтись?
Время он сэкономил Кострову, но отнюдь не деньги – гостиничные счета оплачивал музей. Ну, неизвестно еще, сколько бы пришлось потратить в ресторане… все-таки насколько проще с соотечественниками, они приглашение на домашний обед воспринимают адекватно, без вычитывания в этом дополнительных намеков.
Они вышли на Верхнюю набережную, которая, в отличие от Нижней, примыкавшей непосредственно к речному порту, и являвшейся исходно местом сугубо деловым, была задумана как улица для особняков аристократов и променад чистой публики. Аристократия, правда, была денежная, родовая предпочитала селиться в имениях. Даже когда век имений стал клониться к закату, строиться князьям и графьям среди промышленных магнатов и пароходчиков не подобало. Зато уж владельцы заводов и пароходов вывели себе хоромы на загляденье. В известный исторический период магнаты кончились как класс, а дома остались, и кровавый большевистский режим передал их под музеи. По прошествии положенного времени кончился режим, а дворцов и особняков возжелали новые магнаты. Что характерно, вовсе не потомки старых, хотя некоторые из них вполне здравствовали.
Периода борьбы за дворцы Костров не застал, и, возможно, кабы новые господа жизни покусились на здание литературно-краеведческого музея, мимолетные предшественники не сумели бы его отстоять. Но как раз ЛКМ и не трогали. К тому времени, когда Костров принял должность, все уже улеглось, музеи остались музеями, возможно, противная сторона потеряла интерес к этим играм.
По пути от гостиницы никак нельзя было миновать владения главных конкурентов Кострова – Исторического музея и Музея изящных искусств. И это-таки были вправду дворцы, «старые русские» мерялись здесь состояниями, а нанятые ими архитекторы – умениями.
Шаверни, разумеется, не мог оставить эти здания без внимания. Он даже остановился и произнес речь относительно Исторического музея, где избыточность лепнины, барельефов, статуй и колонн настолько чудовищна, что начинает казаться прекрасной.
И то – за это здание пресловутая борьба шла особенно жестокая, про нее даже фильм сняли, под названием «Жмурики», но об этом Костров напоминать не стал. Эпопея с Историческим музеем относилась к прошлому десятилетию, когда ЛКМ Кострова находился на городском финансировании и мог подбирать лишь жалкие крохи, остававшиеся от дотаций для Исторического. Теперь с тамошним руководством он почти не встречался, да и черт с ним.
Затем зашла речь вообще о судьбах старых зданий, ставших приютами музейных коллекций. Здесь парижанину было о чем рассказать, в наибольших подробностях повествовал он об оригинальном решении превратить в музей современного искусства здание вокзала Орсэ.
В Итиль-городе тоже имелся заброшенный вокзал – Князь-Кесарский. Он был выстроен в конце позапрошлого века у изножия высокого правого берега реки, и оттуда шли поезда восточного направления. Поезда в столицы и на запад шли с другого вокзала – за рекой. Однако постоянные оползни – бич прибрежных городов – то и дело сметали рельсы. В итоге городские власти подсчитали, что, чем постоянно чинить пути, дешевле будет построить железнодорожный мост и объединить все направления на одном вокзале. А этот закрыли.
  
Десятилетиями здание вокзала тихо разрушалось, но в годы тучных коров его выкупил какой-то бизнесмен и устроил там фабрику. Теперь вроде бы бизнесмен был не прочь найти для здания какое-то другое применение, но Шаверни об этом знать ни к чему. У самого француза средств, чтобы перекупить бывший вокзал, наверняка не хватит, но поднять звон в СМИ на тему «создадим в русской провинции свой музей Орсэ» он способен. А оно нам надо?