Речной Князь. Книга 3 (СИ)

Над лодкой с мерзким шелестом начало летать железо. Княжьи стрелки палили наугад, в спасительную тьму за границей света, из которой одна за другой вылетали огненные кометы. Очередная стрела со стуком вонзилась в борт лодки, в пяди от колена Волка. Тот только оскалился, вгоняя тлеющую кость в новый фитиль.
— Давай! — хрипел Атаман.
С каждым броском праща становилась всё тяжелее. Бурилом вкладывал в эти удары всю свою тяжесть, всю тёмную злость на князя и его шавок.
  
Шестой. Седьмой. Гавань превратилась в бурлящий котёл из огня, криков и кипящей воды.
После десятого броска правое плечо Атамана пронзила острая боль. Мышцу свело огнём так, что пальцы на миг разжались, и он едва не выронил пращу в воду…
— Меняемся! Ты бей!
Волк перехватил жердь. Бурилом присел к горшкам. Поджёг, вложил.
Волк метал иначе. Его замах был короче и резче, от плеча. Одиннадцатый снаряд впечатался в судно у самого склада. Громыхнуло, склад обдало горящей смолой. Двенадцатый. Тринадцатый. Волк укладывал их как сеятель, бросающий смерть в речную пашню.
Пятнадцатый грохнул в связке из трёх мелких лодий. Шестнадцатый.
Бурилом поджёг последний фитиль.
— Крайний!
Одна ладья — самая дальняя — ещё пыталась уйти. На ней лихорадочно рубили канаты.
Волк ударил. Горшок разорвался прямо посередине палубы. Рубщик метнулся к борту и сиганул в воду от греха подальше.
Волк опустил пращу и обернулся к Бурилому. Лицо его было красное от жара, грудь ходила ходуном.
— Всё, Атаман. Пустые.
Горело всё. Ни одного целого корпуса на воде. Со стороны Городца доносились истошные крики — подкрепление бежало к воде, но спасать было уже нечего. Княжьего флота больше не существовало.
— Глаза на воду, — бросил Бурилом, возвращаясь к потеси. — Ищи наши головы.
Волк перебрался на нос, лёг грудью на планширь. Зарево слепило, вода покрылась рыжими маслянистыми бликами.
— Давай, щенки, — шептал Волк. — Давай, покажитесь…
Бурилом медленно вёл лодку вдоль кромки света, стараясь держаться в тени.
Плеск.
— Слышу! — вскинулся Волк. — Правее, шагов двадцать!
Из чёрной воды вынырнула мокрая башка, облепленная тиной. Бес.
Волк перегнулся через борт, сграбастал бывшего каторжника за запястье и одним рывком выдернул на палубу. Бес рухнул на днище, хрипло хватая ртом воздух. Его колотила крупная дрожь.
— Живой? — бросил Бурилом.
— М-мой рванул… — выдавил Бес сквозь стук зубов.
— Где остальные? Не видел?
— Н-не знаю. Каждый сам уходил.
Бурилом повёл лодку дальше.
— Атаман! — раздался сиплый голос из береговых камышей.
Гнус торчал в воде по самую шею. Левое плечо блестело свежей кровью. Волк втащил его внутрь.
— Ц-царапнуло, — прохрипел Гнус, зажимая рану. — Я запалил, Атаман. Рыжий где? Кормчий?
Бурилом стиснул зубы. Двое есть. Двоих нет.
— Там! — Волк ткнул пальцем в темноту.
В пятнадцати шагах кто-то неровно грёб, работая только одной рукой.
Рыжий.
Волк вытянул его из воды. Парень упал лицом вниз и долго кашлял, выплёвывая речную воду. Затем с трудом перевернулся на спину. Его расширенные от ужаса глаза дико блестели на перемазанном сажей лице.
— Рыжий, — Бурилом навис над ним. — Где Ярик?
Рыжий сглотнул. Открыл рот, но оттуда вырвался только всхлип.
— Где Ярик⁈ — тихо, но страшно повторил Бурилом.
— Фитиль сдох… — заговорил Рыжий, задыхаясь. — Мой фитиль. Залило. Ярик подплыл… Приказал мне уходить. Я… ушёл.
Он замолчал, глядя в чёрное небо.
— Дальше!
— Он рванул к бочонку. Прямо под стрелами. Я видел, как он фитиль вырвал с корнем… И свой зуб прямо в дыру засунул. В порох.
На палубе стало жутко тихо.
— А потом? — голос Волка дрогнул.
— Оттолкнулся и нырнул. И сразу рвануло. Прямо там. Я ждал… долго ждал. Он не вынырнул.
Бурилом тяжело сглотнул и сжал челюсти. Выбор был страшный, но он был Атаманом.
— Уходим, — бросил он, ложась на потесь. — На стрежень.
— Стоять! — Волк вскочил. Глаза у него стали бешеными. — Куда уходим⁈ Он там!
— Там пекло, Волк! Он прямо под бочкой был! Если не разорвало, то утоп. А сунемся в гавань — сгорим вместе с ним или стрелу словим!
— Плевать я хотел! — прорычал Волк, бросаясь к вёслам. — Не брошу! Идём по кромке, в дым, там поищем!
Он рванул вёсла на себя с такой дурью, что лодка прыгнула вперёд. Бурилом скрипнул зубами, но перечить не стал, лишь довернул руль, чтобы не влететь в самое пламя.
«Плясун» скользнул по самому краю огненного ада.
Жар ударил в лицо, заставляя щуриться. Воздух мгновенно стал сухим, обжигающим глотку при каждом вдохе. Вода впереди шипела от падающих пылающих обломков. Волк вёл лодку по границе маслянистого дыма, который стлался над рекой, укрывая их от берега.
На пирсах творился сущий ад. Стража, наконец добежавшая из города, металась на мостках. Вслепую, наугад в дым полетели стрелы. Они со свистом вспарывали воздух и шлёпались в воду, но зацепить лодку сквозь завесу гари у княжьих псов шансов почти не было. Огонь, который ватага сама же пустила по гавани, теперь служил им надёжным щитом.
— КОРМЧИЙ!!! — орал Волк сорванным, страшным голосом. — ЯРИК!!!
Бурилом стоял на корме, прикрывая лицо рукавом и щупая слезящимся взглядом каждую пядь воды среди тлеющей рогожи и почерневших досок. Рыжий, Гнус и Бес перегнулись через борта, вглядываясь в темноту.
Никого. Только рёв пожара, поглотивший все остальные звуки.
Бурилом довёл лодку до самого конца причала, прячась в дымном шлейфе, и развернул обратно. Дым начал редеть, ветер с реки понемногу сносил его в сторону города. Ещё пара минут — и они окажутся на освещённой воде как на ладони. Времени больше не было.
— Волк, — сказал Бурилом.
— Ещё немного…
— Время вышло. Мы сейчас сами вспыхнем.
Бурилом мягко, но непререкаемо положил руку на его плечо. А потом навалился на потесь, уводя лодку в спасительную темноту, подальше от света и дыма.
Волк ворочал веслами, скрипя зубами так явственно, что парни отодвинулись подальше от греха. Только Рыжий лежал на спине, беззвучно плача, размазывая по лицу сажу и слёзы. Бес смотрел в пустоту чёрной воды.
— Ярик погиб, — подводя черту, сказал Бурилом.
Никто не ответил. Только вёсла тихо скрипели в уключинах.
И вдруг в этой мёртвой, звенящей тишине, у самого борта лодки, раздался тихий всплеск, слабый стон и едва слышный скрежет о гладкое дерево обшивки.
  
Глава 3
 
Ой ты, матушка-река, омут ледяной,
Кто с ватагою пошёл — не придёт домой.
Река, которая мгновение назад была живой водой, разом превратилась в камень, сжавший тело со всех сторон с чудовищной силой, будто меня залили в глину и саданули сверху кувалдой. Грудную клетку сдавило, рёбра хрустнули, и последний воздух вылетел изо рта серебряными пузырями, которые тут же унеслись вверх. А я остался в ледяной черноте, где не было ни верха, ни низа.
Меня крутило как бревно в водовороте. Голову будто засунули в медный колокол и ударили снаружи кувалдой — мозг просто отключился от тела. Я пытался загребать руками, ударить ногами, но конечности не слушались. Мышцы бестолково и слабо дёргались вразнобой. Контузия от подводного взрыва превратила меня в кусок парализованного мяса. Левая рука вообще не отзывалась, висела плетью, и я не мог понять, есть она ещё или её оторвало взрывом.
В голове была пустота. Словно чёрная дыра, из которой выдернули все звуки разом, и в этой дыре осталось только сердце, гулко стучащее где-то на дне колодца.
Перед глазами плыли рыжие пятна, наползая друг на друга и растекаясь. Где-то высоко надо мной вода светилась багровым светом, каким светится небо в страшных снах. Это горел порт. Зарево пробивалось сквозь толщу реки и окрашивало черноту в цвет старой крови. Я смотрел на этот свет снизу, из глубины, а он уходил всё дальше, потому что тело тонуло, сажень за саженью. Холод уже не кусал, а ласково и равнодушно обнимал. Так обнимает река тех, кого забирает навсегда.