Речной Князь. Книга 3 (СИ)

  
Глава 22
 
Кто с ушкуем обручён, тот семье чужой,
Здесь порука — верный щит, братья за спиной.
Поделили мы краюху на один укус,
Нам на шею не накинуть холопский груз!
Радим
Грести вслепую оказалось сущей мукой. Торговец — посудина тяжелая, пузатая, ей нужен ровный и сильный ход, а когда не видишь воду, лопасть весла то чиркает по верхам, вспарывая воздух, то уходит слишком глубоко.
  
Пару раз Радим зарылся в струю так, что река жестко ударила по лопасти, и валёк едва не вышиб ему дух, больно ткнув под ребра. Сила рядом тоже ругался сквозь зубы, то и дело сбиваясь с такта и ударяя веслом о борт.
— Глаза зажмурь, — сухо бросил Радиму через плечо ушкуйник со шрамом, сидящий впереди и задающий темп. — На воду не пялься, толку никакого. Слушай как дышу. Как я выдыхаю — так и ты тяни.
Радим послушался, закрыл глаза и внезапно стало проще. Он перестал вглядываться в черноту и начал ловить чужой ритм. Уловил момент, когда ушкуйник подается вперед, услышал его выдох на рывке. Скрип уключины, всплеск, выдох. Наклон, рывок на себя, выдох.
Этот ритм медленно пополз по банкам. Сначала выровнялся один борт, потом подхватил второй. Разнобойный стук дерева, от которого огромный корабль поначалу дергало из стороны в сторону, слился в единый мерный звук. Мужики разной веры и крови медленно, через пот и ругань, притирались друг к другу.
Радим тянул весло и не мог перестать удивляться.
Рядом с ним, на соседней банке, кряхтел здоровенный ушкуйник с обветренным лицом и рубленым шрамом через бровь. Тот что ещё недавно стоял на надстройке с самострелом и целил в бунтовщиков, а теперь сидел на банке, голый по пояс, и грёб наравне с бывшими каторжанами.
По другую сторону от Радима сидел Сила. Чернобородый наваливался на валёк и радостно скалился, выдыхая с хрипом, потому что никто не стоял за спиной с плетью и не орал на чужом языке. Все мужики гребли, потому что надо было грести, и от этого простого «надо» у Радима непривычно ныло в груди.
Пока уключины мерно скрипели, перед глазами всплывало то, что было на берегу. Мужики стаскивали мертвецов со струга. Снимали с них кольчуги, кожаные брони, сабли, шишаки и складывали в кучу на палубе. Бывших каторжан, дрожащих от отходняка, одевали в чужие рубахи и портки. Не в тряпье, а в нормальную одежду, хоть и снятую с мертвецов, но относительно чистую и крепкую. Кузнец натянул бусурманскую рубаху и долго щупал ткань, будто не верил, что ему дали одежду просто так, а Радим свои рабские портки выбросил и сплюнул вдогонку.
А потом кормили жирной, копченой сомятиной, пахнущей дымком. Она была такая вкусная, что от вкуса этого сводило скулы и слюна текла ручьём. Ушкуйники не разбирали, кто свой, кто чужой. Ели из одного котла, пили из одного ковша. Гнус, тот самый балагур, что вечно трепал языком, сунул Радиму кусок мяса и сказал: «Жуй, земеля, тощий ты, как щепка». Радим жевал это мясо и понимал — к ним отнеслись по-людски. Впервые за полгода.
Взгляд его скользнул по палубе к тюкам у мачты. Карасик лежал на мешках, укрытый чьим-то плащом. Рядом с ним сидел рыжий молчаливый ушкуйник, тот, что отдал парнишке свою рубаху. Он менял тряпки на спине Карасика. Рядом сидел Бес и поил раненого южанина из фляги. Южанин пил и смотрел на Беса мокрыми глазами.
Ватажники своих не бросали, а каторжане теперь были свои. Удивительно, но правда.
Ночь, наконец, авалилась на реку так, что Радим не видел собственных рук на вальке.
Темнота стояла хоть глаз коли. Идти против течения в такой тьме на огромном корабле было безумием. Нормальные люди встают на якорь засветло и ждут рассвета. Но эти люди нормальными не были.
Позади шла «Навь» под рукой старика Щукаря, который ориентировался по силуэту торговца и ворчал так громко, что его слышно было даже отсюда.
Радим же поглядывал на кормовую надстройку. В свете единственного факела ее было хорошо видно. Там, вцепившись в потесь, стоял Кормчий. Странный, худой парень в кожаной броне. Руки его лежали на руле уверенно, и команды он отдавал негромко, но так четко, что слышали все.
— Левый борт, суши! Правый, навались! Ровнее, ровнее, мель справа!
Какая мель? Где? Радим таращился в темноту и не видел ничего, кроме чёрной воды и чёрного неба, а этот парень видел реку в кромешной тьме, как другие видят её при полуденном солнце.
Радим вспомнил, как совсем недавно этот же парень перелетел через борт и вогнал нож степняку под челюсть, подавив бунт. У Кормчего внутри было железо, и железо это не трескалось ни в бою, ни на руле, ни в темноте.
Сила не выдержал первым. Обернулся к Радиму и прошептал басом:
— Радим. Меня от этого мальца мороз по коже бьёт. Ты погляди, как он стоит. Как ворон на мачте. Он же реку видит! Во тьме видит, как мы с тобой днём! Не человек это, чую нутром.
С соседней банки раздался тихий смешок. Гнус, ушкуйник-балагур, который грёб рядом с ними, услышал Силу и не смог промолчать. Он не мог промолчать никогда.
— Чего шепчетесь? — сказал Гнус негромко, но так, что услышали все вокруг. — Боитесь Кормчего? И правильно делаете. Только Ярик для врагов страшный, а для своих он стена. Мы с ним княжий флот спалили, через Прорву прошли, сомов перебили и вот этих бусурман раскатали. И каждый раз все живые оставались. Он у нас с Чернобогом на короткой ноге ходит, по найму у него. Видали, какую жатву сегодня собрал? То-то. Так что гребите и не тряситесь, пока Кормчий на потеси — доплывём.
Сила посмотрел на Гнуса, потом на Радима. Радим промолчал. Он прекрасно знал, кто такой Чернобог, но не хотел бы знать. Однако то, что этот тощий парень с пустыми глазами ведёт огромную баржу по ночной реке, не глядя на воду, — это Радим видел своими глазами. И от этого делалось неуютно.
Река взбесилась перед самой развилкой.
Течение, до этого ровное, вдруг закрутилось. Под днищем загудело, торговец дёрнулся и пошёл боком.
Радим вцепился в весло и упёрся ногами в банку. Корабль скрипел так, будто его выкручивали.
И вдруг Кормчий заговорил.
— Ну чего крутишь, батюшка? Чего сердишься? — голос у него был усталый и насмешливый, как у мужика, который ругается с упрямой лошадью. — Я тебе сегодня сторицей заплатил! Мяса и крови столько дал, что на год хватит! Так и ты уж не дури, помоги добраться!
На палубе стало тихо. Гребцы замерли с вёслами в руках. Каторжане, сидевшие на банках, посмотрели на Кормчего, потом друг на друга. Радим заметил, как Кузнец, сидевший через две банки, медленно сотворил обережный знак. Сила рядом с Радимом перестал дышать.
Кормчий стоял на корме и ждал. По его лицу бродила ухмылка будто он знал что-то, чего не знали остальные или шутил с кем-то, кого остальные не видели.
И тут ветер переменился.
Он дул в лоб с самого начала пути, а теперь ударил сзади и сбоку. Ушкуйники среагировали мгновенно, словно только этого и ждали.
— Парус! — рявкнул Бурилом, перекрывая шум воды. — Трави канаты! Бес, Рыжий, работаем, живо!
С банок сорвались несколько теней. Работа закипела. Заскрипели канаты, зашелестела парусина. Радим с удивлением смотрел, как слаженно, без лишней суеты ватажники ставят косой парус в кромешной темноте.
Араб-каторжанин, сидевший недалеко от мачты, вдруг бросил весло, вскочил и перехватил канат, помогая Бесу тянуть холст вверх. Бес только коротко кивнул ему, принимая помощь как должное.
Косой парус громко хлопнул, поймал сквозняк, надулся. Торговец, которого секунду назад крутило и мотало в водовороте, осел кормой, выровнялся и пошёл вперёд, вспарывая встречную струю.
  
У Радима волосы встали дыбом. Он покосился на Силу. Тот смотрел на Кормчего с открытым ртом.
Гнус на соседней банке хмыкнул.
— А я что говорил? По найму ходит. С Чернобогом у него уговор. Мы ему кровушки — он нам ветерку. Всё по-честному.
Никто не засмеялся. Каторжане крестились и делали обережные знаки.