Речной Князь. Книга 3 (СИ)

— Золотые, да одни на два корабля! Вот помру — кто вам доски латать будет? Гнус, что ли? Он гвоздя ровно забить не может!
— Я всё слышу! — донеслось снизу.
— И слушай! Может, научишься!
На надстройку поднялся Гнус. За ним Рыжий и Бес. Гнус нёс кусок горячей сомятины, от которой шёл пар, и улыбался так, будто это утро было лучшим в его жизни. Может, и было — вчера мы взяли караван, все живы, трюм полон серебра, и утреннее солнце пробивается сквозь туман. Для ушкуйника утра лучше не бывает.
  
— Жуй, речной колдун, — он сунул мне мясо в руку. — А то ты на потеси весь вышел, одни кости остались.
Я взял и откусил. Жир потёк по подбородку. Мясо было таким, что хотелось закрыть глаза и просто жевать. Копчёное, с дымком. После ночи на пустой желудок каждый кусок ложился, как подарок.
— Кормчий, ты бы видел, что на палубе творилось, пока ты спал, — Бес сел рядом, прислонившись к борту, и его обычно спокойное лицо подёргивалось от сдерживаемого смеха. — Сила с утра ходит и всем рассказывает, как ты ночью с рекой разговаривал. Река, мол, тебя послушалась и ветер по твоему слову повернул.
— А Кузнец, — Гнус давился от хохота, — Кузнец подошёл к Клещу и серьёзно так спрашивает — а Кормчему вашему жертву нести надо? Может, животинку какую надо, для задабривания? Клещ чуть с борта не упал.
— И что Клещ? — спросил я, морщась от головной боли.
— Клещ сказал, что животину не надо, а вот барана можно, — Бес ухмыльнулся. — Кузнец поверил и пошёл барана искать. Где он тут барана собрался найти, я не знаю.
— А южанин тот, черноглазый, — Гнус утёр слёзы, — он к Радиму подошёл и на своём языке что-то долго говорил, руками размахивал, на воду показывал, на корму, где ты спал. Радим слушал, слушал, потом повернулся к нему и сказал одно слово. Южанин заткнулся и ушёл. Не знаю, что Радим ему сказал, но больше тот не подходил.
— Они думают, что ты с Чернобогом дружбу водишь, — Бес посерьёзнел. — Это не шутка, Ярик. Для них ты не просто кормчий, ты колдун, который реку под себя гнёт. Сила вот такими словами сказал — «он не человек, он ворон на мачте».
— Ворон, — повторил я, жуя. — Хорошо хоть не лягушка.
— Лягушка на потеси не стоит, — заметил Рыжий. Все посмотрели на него, потому что Рыжий открывал рот раз в день, и каждое слово у него было на вес серебра.
Гнус заржал. Бес хмыкнул. Даже у меня, несмотря на головную боль, дёрнулся уголок рта.
— Идите к лешему, — сказал я. — Все трое.
— Мы тебя кормим, поим, славу твою множим, а ты нас к лешему, — Гнус покачал головой. — Неблагодарный ты, Кормчий. Чернобог бы не одобрил.
— Гнус.
— Молчу.
— Ты не понял, Гнус. Не поминай того, с кем не захотел бы дела иметь. Это не шутки.
Гнус враз побледнел, вытаращил глаза и его смех как ветром сдуло. Я же хохотнул, и Гнус обиделся. Понял, что я над ним просто подшучиваю. Впрочем, обиделся ненадолго и не замолчал, конечно.
Он повернулся к Бесу и начал вполголоса обсуждать, какого цвета должен быть петух для жертвоприношения и надо ли ему предварительно отрубить голову или кидать живым, и Бес отвечал с серьёзным лицом, что живым лучше, потому что мёртвый петух Чернобога оскорбит.
Рыжий молча жевал мясо и смотрел на туман.
Я жевал сомятину и думал. Гнус с Бесом веселились, и пусть веселятся. Но дело было серьёзное. То, что каторжане считают меня колдуном, — это полезно. Ночью я просто читал течение Даром и поймал ветер в изгибе русла, где он всегда закручивается. Ничего колдовского, одна работа, но им этого знать не нужно. Пока боятся — слушаются. Пока слушаются — не бузят. А после вчерашнего степняка с саблей мне было ясно: бузить они могут, и если дать слабину, всё начнётся сначала.
Пусть боятся. Так спокойнее для всех.
Снизу донёсся голос Бурилома:
— Кормчий! Хорош жрать, спускайся! Дело есть!
Я доел последний кусок, облизал пальцы и полез вниз, к Атаману.
Бурилом стоял на берегу и смотрел на наш трофей. Корабль стоял в старице и выглядел так, как выглядит корова посреди грядки — здоровый, заметный и совершенно не на своем месте. Борта торчали над камышом, мачта упиралась в небо, и даже в тумане эту пузатую дуру было видно с любого края старицы.
— Прятать надо, — сказал Бурилом. — Если кто с рукава заглянет — увидит за версту.
— Как «Навь» прятали, так и эту, — кивнул я. — Только работы втрое.
— Втрое, — согласился Бурилом и повернулся к палубе. — Мужики! Топоры в руки! Ивняк рубить, камыш резать, борта закидывать! Чтоб к полудню этой дуры видно не было! Кто халтурит — Щукарь лично проверит!
— Лично проверю! — подтвердил Щукарь с палубы, и по тому, как мужики зашевелились, было ясно — проверки Щукаря боялись больше, чем степняков.
Работали все. Ушкуйники и каторжане вместе, не разбирая, как повелось со вчерашнего дня. Лыко и Сила рубили ивы на берегу и сволакивали к воде. Рубец и Кузнец резали камыш охапками и подавали на палубу. Бес и Радим укладывали ветки вдоль бортов, маскируя тёмное дерево. Гнус, как обычно, больше командовал, чем работал, и Щукарь его за это гонял.
— Ты чего стоишь, руки в боки⁈ — скрипел старик. — Бери охапку и тащи! Мачту ещё не закрыли!
— Дед, я распоряжаюсь! Кто-то же должен смотреть, чтоб ровно ложилось!
— Распоряжается он! Ты не десятник, ты балабол! Тащи камыш, кому говорю!
Гнус вздохнул и потащил, бормоча под нос что-то про неблагодарных стариков.
Сила, таскавший целые огромные охапки, которые другие носили вдвоём, остановился рядом со мной и спросил негромко:
— Кормчий, а ивняк на борт класть листвой наружу или внутрь?
— Листвой наружу, — ответил я. — Чтоб с воды зеленью смотрелось, а не палками.
— Понял, — Сила кивнул и потащил свою иву к торговцу, и на ходу крикнул Кузнецу: — Листвой наружу клади, Кормчий сказал!
Кузнец кивнул молча и переложил свою охапку. По тому, как они оба отреагировали — мгновенно и без вопросов, — я видел, что слово Кормчего для каторжан стало чем-то вроде закона. От страха до уважения, как говорил Бурилом, один шаг. Главное — не оступиться.
Клещ подошёл ко мне с самострелом на плече.
— Ярик, я тут на палубе нашёл кое-что. В кормовой надстройке, под лежанкой Касима сундучок лежал. Замок я сбил, а там бумаги какие-то, на бусурманском языке, и карты. Может, пригодятся?
— Карты? — я оживился. — Речные?
— Похоже. Там река нарисована и значки какие-то.
— Тащи. Потом разберёмся.
Клещ кивнул и ушёл.
К полудню корабль исчез. Мачта утонула в зелени, борта слились с камышом и ивняком. Палуба сверху была завалена ветками так, что походила на островок, нанесённый половодьем. Щукарь обошёл по берегу, осматривая маскировку со всех сторон, вернулся и сказал:
— Сойдёт. С воды не отличишь от берега. Если кто и сунется в старицу, пройдёт мимо и не заметит. Ну, если не дурак.
— А если дурак? — спросил Гнус.
— Если дурак — ему всё равно ничего не поможет, — отрезал Щукарь.
Бурилом подозвал меня и Волка к берегу. Мы встали втроём у воды, и Атаман заговорил тихо, чтобы не слышали на палубе:
— Сидеть тут вслепую нельзя. Не знаем, куда эта кишка ведёт. Может, в тупик. Может, к людям. Надо пройти до конца и посмотреть.
— На «Нави» пойдём, не на струге, — сказал я. — Длинный он. Вёсла обмотаем, пойдём без звука.
— Сколько людей с собой берём? — спросил Волк.
— Десяток человек. Из наших и из Радимовых. Клещ останется за старшего с десятком мужиков и ранеными.
— Радима берем тоже, — сказал Бурилом. — Он мужик с головой, и мужики его слушаются. Если что случится — пригодится.
Я кивнул и пошёл к каторжанам. Радим сидел на берегу и точил трофейную саблю, ровными длинными движениями. Сразу было видно, что с железом он обращаться умеет.
  
— Радим. Идём на разведку, на «Нави». Бери своих.
Он поднял голову, посмотрел на меня и кивнул. Встал, убрал саблю и пошёл к своим. Через десяток вздохов вернулся с пятёркой мужиков — Силой, Кузнецом и тремя парнями, которых я ещё не знал по именам, но по тому, как они мягко и собранно двигались понял, что Радим выбрал правильно.