Речной Князь. Книга 3 (СИ)

Я бережно выложил их в ряд на палубе. Мужики смотрели на эти чёрные брюха со смесью благоговения и страха.
— Четыре горшка я возьму с собой. Когда подойдём к берегу, буду метать по степнякам, — я поднял пятый горшок. — А этим кто-то должен шугануть табун.
Я обвёл ватагу взглядом.
— Ночью кто-то один должен уйти берегом. В обход. Проползти до самого загона, где кони стоят, и кинуть огонь прямо в середину. Триста лошадей от взрыва обезумеют и снесут лагерь. Это наш первый удар. Если он сорвётся — стена на берегу нас не спасёт, нас просто сметут.
  
Повисла тишина. Никто не отводил глаз, трусов здесь не было, но каждый понимал, что я прошу. Идти одному в кромешной тьме вплотную к дозорам степняков — может стать билетом в один конец. Нарвёшься на секрет, хрустнешь веткой — тебя возьмут на арканы живым.
— Волк пойдёт? — хрипло нарушил тишину Клещ. — Он тише всех ходит.
— Волк нужен за стеной, — отрезал Бурилом. — Он самострелы ведёт, без него второй ряд развалится.
— Давайте я пойду? — спросил Лыко.
— Нет, не пойдет, — ответил я. — Ты боец первого ряда. Я могу пойти, но тогда кто-то должен «Навь» по старице довести до берега.
— Нет, даже не думай, — рубанул Бурилом. — Во-первых некому вести ее ночью, во-вторых, если мы твою светлую голову потеряем — никто себе этого не простит.
Снова тишина. И тут Гнус поднялся с банки.
— Я пойду.
Мужики уставились на него. Гнус стоял кривовато, плечи опущены. На его лице не было привычной ехидной ухмылки, и от этого оно казалось постаревшим лет на десять.
— Ты? — Бурилом недоверчиво прищурился.
Бес медленно поднялся. Глаза его сузились.
— Сядь, дурак, — бросил Бес. — Ты в лесу на каждую сухую ветку наступаешь. Я тебя сегодня днём за шкирку ловил, чтоб ты сук не сломал. Какой из тебя лазутчик? Ты до табуна не дойдёшь.
Гнус не сел. Он шагнул к Бесу, и в его голосе не было ни капли веселья. Только злая правда.
— А я не через лес пойду. Я по низине поползу, прямо по грязи. Ты, Бес, гордый, ты лесной хищник. Ты в навоз на брюхе не полезешь, а я полезу.
Бес стиснул челюсти, но Гнус уже повернулся ко мне и Бурилому.
— Вы все здоровые, — Гнус ткнул пальцем в Силу, потом в Клеща. — Вы за щитами устоите, а во мне весу — как в баране худом. Если я встану в первый ряд, меня степняки вместе с рогатиной в реку вдавят. Если я встану к самострелам — я заряжаю медленнее вас всех. В честном бою от меня толку ноль, Кормчий. Я там первый сдохну и дыру в строю оставлю.
Он замолчал на секунду, сглотнув.
— А вот прятаться и ползать я умею лучше вас всех. Я всю жизнь прятался. В Городце под стрелами плыл — не убили. И здесь проползу. Считай сам, Атаман. Если я нарвусь — ватага потеряет только балабола, а если пойдёт кто-то из бойцов и сгинет — стена не выдержит.
На палубе стало так тихо, что слышно было, как плещется вода у бортов. Гнус, местный шут, только что при всех вывернул наизнанку свою слабость, признал свою никчёмность в бою, чтобы доказать своё право пойти на смерть ради остальных. И крыть эту страшную логику было нечем.
Я посмотрел на Бурилома. Атаман медленно кивнул.
Бес подошёл к Гнусу вплотную. Посмотрел на него сверху вниз.
— С носка на пятку, — сказал Бес тихо. — Помнишь?
— Помню, — одними губами ответил Гнус.
— Не торопись. Дыши ртом, чтобы не сопеть. Подползёшь на верный бросок — осмотрись внимательно и только тогда кидай.
Гнус криво усмехнулся.
— Понял.
— И вернись.
Гнус посмотрел на Беса.
— Вернусь, — сказал Гнус. — Обещаю.
— Не обещай. Просто сделай.
Я взял пятый горшок, замотанный в холстину, чтобы смола не липла к рукам. Передал Гнусу. Тот принял его осторожно, как младенца, спрятал за пазуху.
— Значит, так, — я обвёл потемневшие лица ватажников, подводя черту. — Гнус бьёт по табуну. Табун сметает лагерь, тогда высаживаемся мы. когда на нас навалятся степняки, в дело вступает засада на холме. Все помнят своё место?
— Помним, Кормчий, — отозвались мужики.
— Ярик, а ты потом куда? — спросил Радим, поправляя ремни на панцире. — Когда горшки кончатся?
— Встану к стене, — ответил я. — Возьму копьё.
Радим кивнул. Спорить не стал. В эту ночь каждое копьё было на счету.
— Ладно, братцы, — Бурилом опустился на банку. — Жребий брошен. До заката время есть. Ешьте, кто может. Точите железо и молитесь своим богам. Ночью спать не придётся.
Мужики начали разбредаться. Палуба опустела. В овраге Кузнец добивал последние заклёпки на расшитой кольчуге для Силы.
Солнце неумолимо ползло к кромке леса, окрашивая воду старицы в цвет крови.
* * *
Солнце село. Темнота пришла быстро, без перехода. Был вечер и нет его.
Мужики одевались молча. Каждый стоял у своей кучки, которую сложил днём по приказу Бурилома, и натягивал доспех при свете единственного факела, воткнутого в палубу. Звякали кольчуги, скрипели ремни, стучали шишаки.
Сила стоял у мачты и ждал. Кузнец поднялся из оврага с кольчугой на плече и молча протянул ему. Сила натянул и замер. Кольчуга села. Не идеально, но села — кузнецовы вставки из чужих колец чуть отличались по цвету, но держали крепко.
— Ну как? — спросил Кузнец.
Сила повёл плечами. Присел, встал, повернулся.
— Сидит, — сказал он, и голос у него дрогнул, хотя он старался этого не показать. — Спасибо, Кузнец.
— Не за что. Живой вернёшься — тогда спасибо скажешь.
Радим проверял своих. Ходил вдоль банок, дёргал ремни, проверял, крепко ли затянуто, не болтается ли шишак. Останавливался у каждого, говорил что-то тихо, и мужики кивали. Юсуф проверял тетиву на луке, натягивал и отпускал, слушая звук. Фома сидел в кольчуге и точил саблю. Лицо у него было спокойное и пустое, как бывает у человека, который уже всё решил.
Белые повязки светлели на правых руках, и по этим полоскам шёлка в темноте можно было отличить своих.
Я проверил куяк, подтянул ремни, повесил на пояс нож и топор. Четыре горшка уложил в ящик, переложив сеном, чтобы не побились, и отнёс на «Навь». «Драконий зуб» и огниво — за пазуху.
Гнус подошёл.
Он был одет легко — кольчугу не взял, только кожаный панцирь, чтобы не звенеть в лесу. За поясом нож, за пазухой горшок, на шее «Зуб» в чехле. Лицо Гнуса было вымазано сажей.
— Ну, — сказал он. — Пошёл я.
— Иди, — сказал Бурилом. — По лесу, вдоль берега. Не торопись. На месте жди, пока не услышишь нас с воды.
— Знаю, Атаман.
— Знаешь. И всё равно повторяю. Не лезь раньше времени. Если дозор увидишь — ложись и жди, пока уйдёт. Не геройствуй.
— Я? Геройствую? — Гнус попробовал ухмыльнуться, но ухмылка вышла кривая. — Когда это я геройствовал, Атаман?
— Всегда, — буркнул Бес.
Гнус посмотрел на Беса, на Рыжего. Потом на меня. Я заметил в его глазах страх. Но Гнус все равно шёл не смотря ни на что.
— Увидимся, мужики, — сказал Гнус.
— Увидимся, — сказал Бес.
Рыжий ничего не сказал, но шагнул к Гнусу и коротко обнял, одной рукой, хлопнув по спине. Гнус похлопал его в ответ, отстранился.
Я схватил его, и так же коротко обнял.
— Слушай сюда, друг, — прошипел я ему на ухо. — Если захочешь сдохнуть, я договорюсь и тебя все равно назад вытащат, понял? Душу твою в дырявое тело засунут и будешь с дыркой в брюхе ходить, — Гнус вытаращился на меня и засипел от страха. — Именно поэтому сделай так, чтобы тебя не прибили. Не геройствуй. Доползаешь до коней, ждешь как Волк крикнет птицей и только тогда кидаешь горшок, а потом валишь оттуда назад. Понял меня? Не к нам, а назад.
— П-понял я, Ярик, хватит меня пугать! — отпрянул он. — Ты страшнее этих степных, ух мать твою…
  
— Вот, лучше меня бойся, чем их, проваливай, — я слегка толкнул его. — И помни, что умереть я тебе не дам.
* * *
Грузились на «Навь» при свете звёзд.
Толпа мужиков да еще и щиты. «Навь» оседала в воду с каждым человеком и каждой доской, и к концу погрузки борт был так низко, что чёрная вода плескалась почти у вёсельных портов.